Фридрих Горенштейн 
Дрезденские страсти. Повесть из истории международного антисемитского движения

Historia Rossica – 

Фридрих Горенштейн
Дрезденские страсти. Повесть из истории международного антисемитского движения

Юрий Векслер 

Фридрих Горенштейн и его тема

У театрального режиссера Леонида Хейфеца запечатлелся в памяти образ Фридриха Горенштейна в московском метро – с авоськой, в которой лежат пакет молока, корм для Кристи, любимой кошки писателя, и книга Энгельса «Анти‑Дюринг». Эта яркая деталь позволяет вычислить год – 1978‑й, год написания документальной повести «Дрезденские страсти», с которой российский читатель получает возможность ознакомиться только сейчас.
К тому времени киевлянин Горенштейн прожил в Москве уже шестнадцать плодотворных лет. Здесь он создал романы «Место» и «Псалом», пьесы «Бердичев» и «Споры о Достоевском» и многое другое, но опубликован был только рассказ «Дом с башенкой» (в журнале «Юность» в 1964 году). С этого рассказа Горенштейн и начинал впоследствии отсчет своей жизни в литературе, хотя он писал прозу и раньше, еще в Киеве, работая прорабом стройуправления, и даже посылал одну повесть Эренбургу. А «Дрезденские страсти» оказались текстом, завершившим советский период его жизни. Писатель эмигрировал в 1979 году и более 20 лет прожил в Берлине.
До эмиграции Фридрих Горенштейн был известен главным образом в мире кинематографа – как сценарист «Соляриса» Андрея Тарковского и «Рабы любви» Никиты Михалкова. Именно работа в кино и обеспечивала ему независимость, поскольку на писательские гонорары рассчитывать не приходилось. Когда повесть «Зима 53‑го года» (1965) была отвергнута «Новым миром», Горенштейн решился писать «в стол» и ни в какие советские журналы или издательства ничего из написанного до своего отъезда из страны больше не предлагал. После «Дома с башенкой» он надолго исчез из поля зрения литературной среды и «вынырнул» лишь в 1979 году как один из авторов альманаха «Метрополь».
Поэтому в качестве писателя Горенштейна по‑настоящему знали только немногие доверенные лица. Но те, кто был знаком с его сочинениями (Горенштейн строго контролировал, кому давались для прочтения его неизданные тексты, хранившиеся в доме Лазаря Лазарева), например Василий Аксенов, Юрий Трифонов, Владимир Войнович или Фазиль Искандер, высоко ценили написанное им. А коллеги‑кинематографисты Андрей Тарковский и Андрон Кончаловский и вовсе не колеблясь употребляли в отношении него слово «гений»… Большим и гениальным писателем называл Горенштейна и Бенедикт Сарнов. Мнения этих людей Горенштейну было до поры до времени достаточно для сверки со своими собственными критериями. Он, судя по многим признакам, понимал, что написанное им будет долго ждать публикации, еще дольше – признания, но еще дольше будет сохранять актуальность.
Особняком стоит вопрос, почему Горенштейн оказался вне фокуса внимания читателей в начале 1990‑х, когда – наконец‑то – в России был опубликован его трехтомник. Один из возможных ответов – может быть, не главный – тем не менее очевиден. Горенштейн вспоминал:
В 1964 году при первой моей публикации рассказа «Дом с башенкой» в журнале «Юность» мне дали заполнить анкету автора. Там был, естественно, пункт «фамилия, имя, отчество» и другой пункт – «псевдоним». Я знал, где нахожусь. Энтузиазм Маяковского «в мире жить без России, без Латвии единым человечьим общежитьем» давно разбился о быт. Я посидел минут пять и сделал в пункте «псевдоним» прочерк. «Что же вы?» – сказала мне сотрудница с улыбкой, «полушутя». Мне кажется, в тот момент, то есть в те пять минут раздумий, я окончательно выбрал свой путь и даже тему моих будущих книг. 
Горенштейн написал «тему  » в единственном числе. Что же это за тема?
Рискну предположить, что ее можно сформулировать примерно так: «Мир (частный случай – Россия) и евреи как Божье испытание человечества». Если принять это за гипотезу, то к ней все же следует относиться только как к указанию на «магический кристалл» Горенштейна, на его творческий метод. Не надо забывать, что и в литературе, как и в театре, действует магическое «если бы» в качестве главного творческого допущения. Вот и у Горенштейна это – допущение. Не более – но и не менее.
На протяжении трудного, не защищенного псевдонимом писательского пути, избранная Горенштейном тема прорастала в его творчестве постепенно и была поначалу, например в «Зиме 53‑го года», почти незаметна. В этой замечательной повести есть только отголоски неприязни к «неруси» и упоминание о «космополитах», слове, значение которого невнятно главному герою по имени Ким:
– Я в управление пойду, – крикнул Ким, – я писать буду… Я в газету… В «Правду»… Нельзя ребят в такие выработки… Там обрушено все. Угробит ребят… 
– Ты эти ерусалимские штучки брось, – подошел, размахивая руками, начальник, – эти армянские выкрутасы… Не нравится, иди шнурками торговать… Паникер… 
– Я не армянин, – чувствуя тошноту и отвращение к себе и к каждому своему слову, но все‑таки продолжая говорить, произнес Ким, – и не еврей… Я паспорт могу показать… 
Ким и начальник стояли друг против друга, громко дыша. 
– Ладно, – сказал начальник, – покричали, и ладно… Это бывает… Меня ранило когда на фронте, в госпиталь привезли… Мертвец… Списали уже вчистую… А доктор Соломон Моисеевич вытащил… Осколок прямо под сердцем давил… Думал, задавит… Среди них тоже люди попадаются, ты не думай… Но с другой стороны, ерусалимские казаки… Вы ж газеты читаете, – обратился почему‑то начальник к Киму на «вы». – В Ленинграде Ханович И.Г., например, продал всю академию… 
Это «…  среди них тоже люди попадаются»  – симптом первой стадии заболевания антисемитизмом. Вторая стадия, все еще относительно безобидная, выражается формулой «Да у меня половина друзей – евреи». Далее следует: «Есть евреи, и есть жиды», после чего остается полшага до «Бей жидов!»…
Произведения Фридриха Горенштейна в советское время оставались неизвестными и неизданными, но зато он был свободен от необходимости думать о «проходимости» написанного, и тема начала звучать в его сочинениях («Искупление», «Псалом», «Место», «Бердичев», «Споры о Достоевском» и др.) в полный голос. Наталья Иванова отметила в своем предисловии к роману «Псалом» в 2000 году: «…  он пишет совсем иначе, чем шестидесятники. Кажется иногда, что его свобода – это свобода дыхания в разреженном пространстве, там, где не всякому хватит воздуха. Или смелости: прямо называть и обсуждать вещи, о которых говорить трудно – или вообще не принято. Табу. Табу – о евреях. Дважды табу – еврей о России. Трижды – еврей, о России, о православии. Горенштейн позволил себе нарушить все три табу, за что был неоднократно обвиняем и в русофобии, и в кощунстве, и чуть ли не в антисемитизме».
К этим трем табу, наверное, можно прибавить еще и четвертое – об антисемитах. О них в СССР также было не принято открыто говорить, а уж тем более – писать. Лишь Евгений Евтушенко и Владимир Высоцкий в начале шестидесятых отважились на прорыв этой информационной блокады, этого табу на упоминание антисемитов. Честь и слава обоим поэтам. Первый посочувствовал жертвам Бабьего Яра и задался вопросом, почему в советском народе так живуч антисемитизм, второй высмеял антисемитов, отметив попутно, что «на их стороне, хоть и нету закона, поддержка и энтузиазм миллионов». По интонации Высоцкого было ясно, что имеется в виду поддержка (хотя и негласная, но для всех очевидная) со стороны государства.
Фридрих Горенштейн пошел гораздо дальше Евтушенко и Высоцкого – он, по его собственному выражению, «вывел» целую галерею антисемитов в своих книгах. В написанном в Берлине рассказе «Шампанское с желчью» Горенштейн описал погромную атмосферу среди отдыхающих в крымском доме отдыха в начале израильской войны Судного дня (1973), когда казалось, что арабы побеждают. Приехавший отдохнуть московский театральный режиссер Ю., как называет своего героя Горенштейн, становится свидетелем сцен, до того немыслимых в его московской жизни ассимилированного еврея:
– Судить этих жидов надо, судить! – кричал краснолицый. 
– Сыколько уже убили? – спрашивал Чары Таганович у жирного карагандинца. 
Чувствовалось, что жирный карагандинец становится общим лидером. 
– По «Маяку» я слышал: три тысячи раненых и убитых, – ответил карагандинец<…> 
<…>Это уже была не международная политика, не братская помощь, как во Вьетнаме. Это была их война, третья отечественная война. Ю. вспомнилось, как в 1967 году на улице Горького были специально установлены громкоговорители и по этим громкоговорителям торжественно объявлялось, беспрерывно повторялось о разрыве дипломатических отношений с Израилем, повторялись угрозы в адрес Израиля. Такого не было при разрыве отношений с Чили, с Пиночетом. Просто, как обычно, напечатали в газете, сообщили в радио– и телеизвестиях. Теперь же гремело на всем протяжении улицы Горького, от Белорусского вокзала до Охотного Ряда. Потому что разрыв с Пиночетом, с Чили – внешняя политика, а разрыв с Израилем – политика внутренняя. Чили для них враг внешний, а Израиль для них враг внутренний. 
В пьесе Горенштейна «Споры о Достоевском», действие которой происходит в одном московском научном издательстве, появляется недоучившийся студент Василий Чернокотов. Появляется и взрывает и без того далекую от академического спокойствия атмосферу обсуждения спорной книги – она называется «Атеизм Достоевского».
Чернокотов  . Я сирота… Воспитывала меня в основном общественность и комсомол… Может, и допустили какие‑нибудь ошибки… Согласен, признаю… Еще один вопрос, и удаляюсь… Кто был Иисус Христос по крови? 
Шмулер‑Дийсный  . Прекратите хулиганить, вас выведут… 
Труш   (торопливо подойдя). Извините, он выпил. Пойдем, Вася… 
Чернокотов  . Нет, подожди (кричит). В Иисусе Христе не было ни капли семитской крови… Я утверждаю это категорически и научно обоснованно… Согласно древним рукописям… Это вам не Карл Маркс… 
Жуовьян  . Я совершенно согласен с Чернокотовым… В Иване Христе семитской крови нет… Он родился в Рязани, где окончил церковно‑приходское училище. 
Ирина Моисеевна   (Жуовьяну). Не надо связываться с хулиганом. 
<…> 
Чернокотов  . Береги свое лицо от удара в морду (толкает Жуовьяна так, что тот едва удерживается на ногах, чуть не сбив вбежавшего Соскиса). 
Соскис   (испуганно). Что такое? (К Жуовьяну.) Немедленно прекратите безобразничать, к вам будут приняты меры… (К Чернокотову.) Успокойся, Василий… Домой тебе надо… Элем, дай я с ним поговорю… Вот так у нас… Умеют наши интеллигентики затравить талантливого деревенского парня… Василий, послушайте, вы ведь неглупый человек, зачем вы губите свое будущее? 
<…> 
Хомятов  . Пора кончать либерализм по отношению к таким… 
Чернокотов   (вырываясь из рук Труша и Петрузова). Кончать со мной хочешь? Ты, мужичок, на семитских бульонах растолстевший… Ух, ненавижу… Мучители России… Прав Достоевский, прав… Потому и псов своих на него травите… От жидовства смердит на Руси… 
<…> 
Вартаньянц   (с испуганным лицом). Вера Степановна, где Иван? 
Вера Степановна   (c испуганным лицом). Я уже послала за ним… 
Чернокотов   (в злом веселье, вращая стулом). Подходите, твари дрожащие… Я вот он… Я перешагнул… Преступил… Я власть имею… В рожи ваши семитские я кричу, русский я… Какое счастье быть русским во всеуслышание… 
Петрузов  . В психиатричке дважды он уже лежал… Болен он, приступ у него… 
Валя   (от буфетной стойки). Уймись, Василий… Прощения проси… Ведь пропадешь… 
Чернокотов  . Я сижу на вишенке, не могу накушаться, дядя Ленин говорит, маму надо слушаться… (хохочет). 
Во времена написания пьесы многим обитателям интеллигентских кухонь казалось, что таких оголтелых антисемитов, как Чернокотов, уже давно нет. А Горенштейн утверждал в своих спорах с немногими читателями пьесы, что Чернокотовы не только есть, но и будут, то есть еще выйдут из подполья и станут играть заметную роль в обществе. Ему не верили. Евгений Евтушенко прекраснодушно писал в финале своего «прорывного» стихотворения:

…«Интернационал» пусть прогремит, 
Когда навеки похоронен будет 
Последний на земле антисемит… 

Подобных иллюзорных фантазий у Горенштейна не было. Тема  , избранная однажды, не оставляла его до конца творческого пути. В 1998 году он написал рассказ «Арест антисемита» – иронический отказ от надежды на избавление от антисемитов. Рассказ основан на уникальном факте ареста человека за антисемитские высказывания во время войны; судя по всему, это был реальный случай, свидетелем которого оказался находившийся в эвакуации десятилетний мальчик Фридрих Горенштейн. Рассказ завершается так:
Надо сказать, что фантазер я уже и тогда был изощренный. Не только наяву, но и во сне. Может быть, под влиянием приключенческих книг и невостребованных потребностей. И вот снится: слушаю сводку Совинформбюро: «В течение минувших суток противник продолжал развивать наступление в районе Сталинграда. Все атаки противника отбиты с большими для него потерями. В боях в воздухе сбито более 40 самолетов, уничтожено более 50 танков. В районе города Красноводска уничтожен парашютный десант. В районе города Намангана Узбекской ССР арестован опасный антисемит, подрывающий великую дружбу народов СССР, гарантированную великой Сталинской Конституцией. На других участках фронта существенных изменений не произошло». 
У Горенштейна есть и другой рассказ – «Фотография» (1999), – в котором столичный корреспондент приезжает в провинциальный горный институт с заданием сделать фото лучших студентов для обложки журнала. Дело происходит в середине 50‑х годов; в процессе съемки, формируя кадр, фотограф убирает из него, выбраковывает без объяснений юношу с еврейской внешностью. Тот глубоко уязвлен этим тихим, хотя и очевидным антисемитизмом, но не решается на сопротивление и молча проглатывает обиду. В рассказе есть важный для всего творчества Горенштейна символический смысл: писателю принципиально невозможно никого и ничего «убирать из кадра» из каких бы то ни было идеологических соображений. Объектив его «камеры» отвечает своему названию: он – объективен.
В этом одна из важнейших особенностей огромного писательского дара Горенштейна. И объективность его взгляда, как правило, безжалостна… Пример: размышляя о Холокосте в романе «Псалом», он от имени Бога объявляет беззащитность евреев их виной перед ним. Именно из‑за такого бесцензурного (бессознательного, что характерно для гениев) восприятия действительности среди героев произведений Горенштейна оказалось довольно много как евреев, так и антисемитов. Но еще Горенштейн видел (и показывал в своих книгах) в еврейском – общечеловеческое.
Что это было за столетие – с 80‑х по 80‑е, – нет смысла говорить. Кровавая бойня Первой мировой войны, апокалипсис русской революции и Гражданской войны, зверства сталинского террора, горячечный бред гитлеризма. Человеку двадцатого столетия редко выпадала возможность вздохнуть, перевести дух. А в силу исторических обстоятельств, когда человеку трудно, человеку‑еврею трудно вдвойне… 
Это из киноромана о Марке Шагале. А в повести «Попутчики» есть эпизод, где главный герой украинец Чубинец видит загнанных за колючую проволоку и обреченных на уничтожение евреев, в частности понравившуюся ему девушку, и дает ей хлеб. На вопрос одного из сельских полицаев:
– Зачем ты евреев жалеешь? Мы на них трудились, пока они в городах жили, – 
он отвечает:
– Я не евреев жалею – я людей жалею. 
О писателе Фридрихе Горенштейне можно сказать: «Его трудно понять, потому что его трудно вместить». Невозможно назвать какое‑то одно произведение самым главным в его творчестве: таковых, к тому же очень различных, написанных как будто разными авторами, заведомо будет несколько. И было бы грубой ошибкой относить Горенштейна, как это делают некоторые, к еврейским писателям из‑за немалого числа изображенных им евреев и антисемитов. Его евреи и антисемиты растворены в его произведениях так же, как растворены они в жизни. Это хорошо видно, например, в структуре гигантского пророческого романа «Место».
Но, кроме того, Горенштейн создал историческую драму «Детоубийца» о Петре Первом и царевиче Алексее и тысячестраничный роман‑пьесу «На крестцах» – драматическую хронику о временах Ивана Грозного. В этой хронике евреев нет вовсе – математики сказали бы «по определению». А есть исследование русской ментальности, истоков имперского сознания и роли в нем православной церкви. Так что избранная Горенштейном в 1964 году тема оставалась с ним всегда, но была в его творчестве не единственной…
Что же касается обвинений в антисемитизме, адресовавшихся иногда Горенштейну, это была реакция на то, как безжалостно изображал он не только антисемитов, но и своих соплеменников. Разговор с писателем об изображении евреев в литературе состоялся у меня в 1999 году. Он сказал тогда:
– Я, как вы знаете, в своих произведениях – в «Бердичеве» и в других – вывел такое большое количество непорядочных (пауза, Горенштейн подыскивает слово), глупых (снова пауза), паскудных евреев… Одновременно я достаточно антисемитов вывел. И не карикатурно, а натурально… Все дело в позиции автора и в художественном посыле, который автор в это вкладывает. А те, кто говорит (а когда может, то и действует соответственно), что евреев нельзя показывать плохими, исповедуют своеобразную форму расизма в попытке изобразить евреев больной нацией, которую надо обходить, – нельзя говорить о них… Безусловно, надо обо всем этом говорить, и надо изображать разных евреев, но, главное, – с каких позиций и как это изображается… Хотя у евреев есть, конечно, своя специфика. Это комплекс гетто и гетто‑психология… 
– И все‑таки страх перед внешней средой не возник на пустом месте. В чем корни современного антисемитизма? Не в том ли они, что евреи – очень ярко живущий народ, так же ярко явивший миру два известных ему типа, почти что два художественных образа: образ человека творчества (искусства, науки) и образ человека бизнеса. С одной стороны, это Шагал, с другой… нет, не Березовский‑Гусинский‑Абрамович и не Ротшильд, но, скажем, Джорж Сорос, обыгрывающий с выгодой для себя в финансовые шахматы огромные валютные системы? 
– Нет. Не в этом дело. Итальянцы тоже ярко живут. Корни антисемитизма – гораздо более глубокие. Они уходят в века и связаны с единобожием, а потом и с христианством… Но дело не в этом. Все это перешло уже в явление социальное, а точнее сказать, в суеверие. Но главная проблема евреев не в этом, не в антисемитизме… А в том, что они хотят нравиться, хотят, чтобы они были хорошими, чтоб их любили. Хотят, чтобы они были лучше других, и тогда их полюбят… Это все исходит из гетто, из гетто‑психологии… Я, например, не хочу, чтобы меня любили. То есть – пусть, пожалуйста, но я не добиваюсь этого, мне это не нужно. А многие евреи этого хотят. Что из этого получается? Ясно. Все они – гоголевские Янкели, подтележные (Гоголь в повести «Тарас Бульба» изобразил такого Янкеля из‑под телеги). Это внутренняя еврейская проблема, которая может быть опаснее, чем антисемитизм сам по себе… Треть израильских миролюбцев таковы. Это «интернационалисты». А еврейский интернационализм ясно какой – это любить всех больше, чем самих себя. Все это разные проявления этой внутренней проблемы евреев. И до тех пор покуда не будет преодолен гетто‑комплекс, ничего хорошего не будет. Тут дело не в антисемитах. Антисемиты есть и будут. Главное, чтобы они не могли осуществлять свою деятельность безнаказанно. Я считаю и писал об этом, в частности, в романе «Псалом», что главная вина евреев в ХХ веке была в беззащитности, в доверии к человечеству, в одностороннем гуманизме, в пренебрежении к мудрости Моисея «око за око», которую, начиная от Гитлера и до современных немецких телекомментаторов, все осмеивают. А это единственный справедливый закон: никого не надо ненавидеть, никого не надо любить, надо относиться только так, как он относится к тебе. По‑другому – нет. До тех пор, покуда евреи не преодолеют свой гетто‑комплекс, до тех пор, покуда они не перестанут стремиться «быть хорошими», лучше других, в том смысле чтобы они нравились всем, и переживать оттого, что они не нравятся, до тех пор их положение будет по‑прежнему такое же – они будут зависеть от любого антисемитского плевка, от любого харканья, от любого глупого высказывания и так далее…» 
Покидая безответно любимую им Россию, Горенштейн увозил столько жизненного материала, что, по мнению писателя, его хватило бы на сто лет работы. В накопленном багаже, несомненно, были и отложившиеся в памяти антиеврейские кампании в советском обществе, волны возбуждаемой государством ненависти к евреям в 1948 и 1952, в 1967 и 1973 годах. Все это воплощалось в СССР в статьях в прессе, в открытых и закрытых партсобраниях, в антиизраильских митингах, в обществах советско‑арабской дружбы, в подписании «антисионистских» писем, в том числе и особых писем известных советских граждан еврейского происхождения – деятелей искусств, ученых, спортсменов, военачальников и т.д. – своего рода «знатных евреев». К ожидавшейся победе арабов над Израилем в 1973 году был даже заранее испечен большой праздничный киноторт – документальный фильм «Тайное и явное (Цели и деяния сионизма)», который до сих пор активно распространяется в интернете как «доказательство» злонамеренности евреев мира – нечто вроде современных «Протоколов сионских мудрецов». Следуя приемам геббельсовской пропаганды, авторы фильма «разоблачали» происки сионистов весомым, авторитетным голосом диктора за кадром, якобы комментирующим в действительности ничего не подтверждающий видеоряд, что тем не менее действовало на неподготовленную (впрочем, неподготовленную ли?) аудиторию как гипноз.
Избранная тема не позволила Горенштейну обойти вниманием этот мутный поток государственного антисемитизма, расцветшего неожиданно для многих пышным цветом уже после ХХ съезда КПСС. Писатель искал объяснение природы антисемитизма при социализме – уже не религиозного, а расового, – помня и зная об опыте и практике национал‑социализма в Германии. И вот в «Дрезденских страстях» Горенштейн проанализировал антисемитизм как явление – и его исследование показало, что дело в глубоком идейном родстве антисемитизма и социализма.
Текст книги (с подзаголовком «из истории международного антисемитского движения») начинается словами:
Есть книги, которые у всех на виду, и поэтому их никто не читает. Но есть книги, которые являются библиографической редкостью, и поэтому прочесть их мало кому удается. Именно такие две книги внушили мне мысль написать это сочинение. Эти две книги: «Анти‑Дюринг», созданный Энгельсом в 1876 – 1878 годах, и «Первый международный антисемитический конгресс» («Der erste Internationale Antisemitenkongress»), брошюрка, изданная в Хемнице в 1883 году издателем Эрнстом Шмайтцером. 
Подлинное описание первой сходки «антисемитского интернационала» (выражение, слышанное мной от историка Павла Поляна) в Дрездене в 1882 году, попавшее в руки писателя, было сделано его русским участником и было написано по‑русски. Оно и легло в основу повествования Горенштейна о так называемом Первом международном конгрессе антисемитов.
«Дрезденские страсти» разворачиваются перед нами наподобие спектакля, в котором убедительно изображенные писателем внешне цивилизованные люди в красивых костюмах, лично вряд ли способные в жизни на реальное убийство, в окружении шедевров архитектуры барокко провозглашают то, что по логике вещей должно неминуемо привести к Холокосту. Некоторые из них, может быть, и ужаснулись бы, доживи они до попытки «окончательного решения еврейского вопроса». Но умеренной расовой ненависти в природе не существует…
Важным, но находящимся «за кулисами» персонажем книги стал не участвовавший в конгрессе философ‑социалист, идеолог нового расового антисемитизма Евгений Дюринг. В годы написания «Анти‑Дюринга» Энгельс считал его идейным собратом, заблуждающимся товарищем‑социалистом; спустя четыре года для делегатов‑социалистов дрезденского конгресса Дюринг уже был (или казался им) вождем, если не пророком, нового более справедливого времени, времени без евреев. Однако и в сочинениях, известных Энгельсу, представления Дюринга о социализме, то есть о победе над капитализмом, постулировали невозможность избавления от капитализма без избавления от евреев.
Дюринг в повести не появляется; зато то и дело на авансцену «из‑за кулис» выходит сам автор, Фридрих Горенштейн, который полемизирует как с «услышанным» нами из уст первых новых антисемитов конца девятнадцатого века, так и с текстами их советских наследников, антисемитов середины века двадцатого. При этом создается иллюзия соблюдения трех аристотелевских единств классической драмы: действие конгресса происходит «здесь и сейчас», а автор лишь на время выходит из зала заседаний для очередного комментария как бы перед воображаемой телекамерой, а затем репликой‑мостиком «нам пора возвращаться в зал конгресса, где…» продолжает свой «прямой репортаж».
Позволительно предположить, что это художественно‑публицистическое исследование Фридриха Горенштейна и его главный вывод – об имманентно присущем социализму антисемитизме – стали фактором, дополнительно подтолкнувшим писателя к решению окончательно покинуть страну в 1979 году. Он не вернулся даже тогда, когда на волне перестройки в Россию возвращались многие писатели‑эмигранты. Позднее Горенштейн в одном из интервью на вопрос «почему» ответил коротко: «Я не мазохист».
«Дрезденские страсти», книга, созданная уже сложившимся мастером прозы и киносценарного дела, не только несет в себе сильный публицистический заряд, но и отражает важнейшие особенности творческой оптики автора. Корни своего мировоззрения Горенштейн ясно выразил, отвечая в 1999 году в интервью на мой вопрос:
– У Горького есть рассказ «Рождение человека», где солнце по воле авторской фантазии «думает»: «А ведь не удались людишки‑то!» Читая ваши книги, можно предположить, что такой взгляд на человечество, как на неудавшееся племя – это и ваш взгляд? 
– Почему это мой взгляд? И это не Горького взгляд. Это из Библии взгляд. Поэтому и был Всемирный потоп и так далее… Моя позиция, безусловно, отличается от позиции гуманистов. Я считаю, что в основе человека лежит не добро, а зло. В основе человека, несмотря на Божий замысел, лежит сатанинство, дьявольство, и поэтому нужно прикладывать такие большие усилия, чтобы удерживать человека от зла. И это далеко не всегда удается. В моем романе «Псалом» есть разговор одного из героев с гомункулом. Герой спрашивает, как различать добро и зло, ведь зло часто выступает в личине добра, и это на каждом шагу, а «человечек из колбы» ему отвечает: «Если то, что ты делаешь и чему учишь, тяжело тебе, значит, ты делаешь Доброе и учишь Доброму. Если учение твое принимают легко и дела твои легки тебе, – значит, ты учишь Злому и делаешь Зло…» 
Вот этот декларированный «антигуманизм» и определил, наверное, чужеродность писателя Горенштейна официальной советской литературе – включая и литературу «шестидесятников» – и трудную издательскую судьбу сочинений писателя как до, так и после распада СССР. К тому же написанные в 60‑х и 70‑х годах тексты Горенштейна казались некоторым критикам устаревшими, опоздавшими – на фоне произведений молодых писателей, концептуалистов и постмодернистов, вольных и невольных конкурентов Горенштейна в борьбе за новую популярность. Горенштейн был уязвлен, когда, попав в 1992 году с романом «Место» в шорт‑лист первого «Букера», он не стал лауреатом: жюри предпочло не его и не Людмилу Петрушевскую, а Марка Харитонова…
В этой связи интересна эволюция понимания важнейшей разницы между Горенштейном и современными ему литераторами‑шестидесятниками писателя и литературоведа Виктора Ерофеева, ставшего на волне перестройки и истории с «Метрополем» одним из законодателей моды и вкусов в литературе начала девяностых. Когда‑то, в 1992 году, он писал о романе «Псалом»:
…Все эти идеи, высказанные резким и уверенным тоном не очень умного человека, были бы весьма любопытны в устах персонажа‑философа, самостоятельно докапывающегося до смысла наслаждения и греха, однако в устах Горенштейна они получают значение авторитарного слова, похожего на окаменевшее дерьмо. Последнее, однако, «оттаивает» и блещет новыми подробностями всякий раз, когда после очередной философской промывки читательских мозгов Горенштейн обращается к «беспросветной» жизни…. 
Конечно, такие пассажи скорее отталкивали читателя от Горенштейна. Но прошло двадцать лет, и вот, выступая на вечере памяти Горенштейна 9 декабря 2012 года в Москве, Виктор Ерофеев говорил (цитируется по аудиозаписи):
– Я действительно считаю Фридриха замечательным, большим, настоящим писателем, и как‑то грустно, что его не замечают сейчас. Или не хотят замечать… На самом деле Фридрих был человеком, похожим на древних библейских пророков – он был человеком жестоким и жестким в своем взгляде на мир, в своем взгляде на нас, в своем взгляде на человечество вообще. Я думаю, что из русской прозы второй половины ХХ века, может быть, только Шаламов так беспощадно оценивал человеческие возможности и человеческую беспомощность. Фридрих был беспощадным писателем, и достаточно вспомнить его «Псалом», роман, где он стравил две ментальности, российскую и еврейскую, и показал, как это страшно, вот эта непримиримая вражда, непонимание и разница мировоззрений. Это – великий роман. Я считаю, это его лучший роман, в котором заканчивается та «оргия гуманизма», о которой говорил Андрей Платонов, глядя на советскую литературу… Мы были всегда в русской литературе эдакими революционерами, которым был нужен хороший человек для того, чтобы была революционность, которая заложена в наших генах и в нашей морали. Фридрих вел совсем другую линию… Но мы его пропустили. Не заметили. Не потому, что человек такой (нехороший), а потому, что мы не были готовы к этому внутреннему злу, к этому садизму, к страсти к унижениям, к похоти, к деньгам и так далее, и так далее… К тем проявлениям, которые Фридрих спокойно проанализировал… и с напором библейского пророка выразил в своем романе «Псалом». Так что это писатель, идущий против течения, и, надо сказать, идущий против очень серьезного течения в нашей литературе – очень серьезного, гуманистического… И это не значит, что он – антигуманист. Он просто писатель, который хотел понять человеческую природу… Удивительный талант, который сопротивлялся огромному количеству установок, которые мы приняли еще в школе, или приняли просто с нашим образованием, с нашей верой в нашу интеллигентскую традицию… Мы приняли и верили, что это так и должно быть. Фридрих все это развернул. 
Оставим на совести Ерофеева формулу «стравил две ментальности, российскую и еврейскую» (причем даже не «русскую» – оговорка или нет?), но главное он понял. Из этого эпизода следует, однако, что если даже Виктору Ерофееву, признанному знатоку русской литературы, понадобилось целых двадцать лет для осознания масштаба Фридриха Горенштейна, то широкое признание писателя (если оно для серьезной, глубокой литературы вообще возможно) – дело отдаленного будущего.
Книга «Дрезденские страсти» приходит к читателю с большим, можно сказать, историческим опозданием. Понятно, что до перестройки о выходе ее не могло быть и речи, но она имела шансы быть изданной в начале девяностых. Однако этого не случилось. Книга была впервые напечатана в 1993 году в США в нью‑йоркским издательстве СЛОВО/WORD. И вот теперь, спустя еще двадцать лет, она выходит в свет в России. Не опoздала ли она на самом деле? И если да, то почему я считаю это опоздание историческим?
Потому что именно в эти прошедшие десятилетия произошел массовый исход так называемых советских евреев. От былых двух миллионов евреев России осталось примерно двести тысяч. Я думаю, что массовость решения людей, не читавших книгу Горенштейна, а следовавших только своему инстинкту, как это ни парадоксально, только подтверждает выводы автора, правоту его анализа. Евреи уехали. Вроде бы антисемиты должны были успокоиться…
Но антисемитизм, как показывает опыт, остается живуч и там, где евреи и вовсе исчезли. Он подобен фантомной боли. К тому же международный антисемитский интернационал теперь подкреплен новыми возможностями интернета. Поэтому книга Горенштейна, и опоздав, остается все еще актуальной, и ей суждено, к сожалению, оставаться таковой.
Творчество Фридриха Горенштейна завершило, как мне представляется, период звучания в русской культуре голосов ассимилированных евреев – евреев по происхождению, но русских по культуре. Этот «выход на коду» русского еврейства остро ощущал другой автор «Метрополя» Юрий Карабчиевский. Он, как предполагается, покончил с собой после попытки прижиться в Израиле и последовавшего затем возвращения в ставшую чужой Россию. Но Горенштейн видел мир иначе – он был убежден в будущем и евреев вообще, и Израиля, и это давало ему силы жить и творить. Надвигающийся закат проекта «русское еврейство», несомненно, регистрировал и он. Только этим, пожалуй, и можно объяснить, почему в интервью Савве Кулишу в 2000 году Горенштейн неожиданно, хотя и не без иронии, попросил называть его не русским, а русскоязычным писателем, т.е. именно так, как хотели именовать всех авторов, не вписывавшихся в их канон, писатели‑«почвенники».
Тема   же Фридриха Горенштейна, похоже, вечна. Она только ушла из России, переместилась, но, несомненно, будет продолжать разворачиваться на других пространствах и в других временах. Время писателя Горенштейна еще впереди.

Фридрих Горенштейн
ДРЕЗДЕНСКИЕ СТРАСТИ 
Повесть 
из истории международного 
антисемитского движения 

С тех пор как возникла противоположность классов, рычагами исторического развития сделались дурные страсти людей: жадность и властолюбие.
Ф. Энгельс «Людвиг Фейербах и конец 
немецкой классической философии» 

ДУХ, ТОЛЬКО ЧТО ОБРАЗУЮЩИЙСЯ:
Жаба, ноги паука и как прибавленье –
крылья, нет еще зверька, есть стихотворенье.
Гете «Фауст», перевод Н. Холодковского 

НЕСЛОЖИВШИЙСЯ ДУХ:
Я из гадов двух гибрид в синтезе каком‑то,
на живую нитку сшит, как строфа экспромта.
Гете «Фауст», перевод Б. Пастернака 

Введение

Есть книги, которые у всех на виду, и поэтому их никто не читает. Но есть книги, которые являются библиографической редкостью, и поэтому прочесть их мало кому удается. Именно такие две книги внушили мне мысль написать эту повесть. Эти две книги: «Анти‑Дюринг», созданный Энгельсом в 1876 – 1878 годах, и «Первый международный антисемитический конгресс» («Der erste Internationale Antisemitenkongress»), брошюрка, изданная в Хемнице в 1883 году издателем Эрнстом Шмайтцнером.
Брошюрка эта, где даже в заголовке чувствуется некоторая наивность поиска и свобода еще не сложившихся понятий (антисемитический вместо антисемитский), представляет из себя аккуратную книжечку чуть более паспортного формата с твердым темно‑сиреневым переплетом и с зеленовато‑серым титульным листом. На титульном листе этом помимо заглавия указаны города и фамилии лиц, у которых эту брошюрку можно получить. Ну, фамилии лиц опустим, они нам ни о чем не говорят, а названия городов укажем, чтобы убедиться, как широко все задумывалось и рекламировалось. А именно: Амстердам, Брюссель, Киев, Лемберг (Львов), Лондон, Москва, Нью‑Йорк, Одесса, Санкт‑Петербург, Париж, Рим, Варшава.
Тем не менее конгресс этот канул в Лету, и не каждый, даже образованный, современный антисемит знает о его существовании, о его замыслах и о его страстях. В этом есть своя закономерность. Антисемитизм, как движение крайне нигилистическое, где даже в самом названии содержится отрицание, всегда пренебрегал теорией, которая плелась в хвосте его каждодневной практики с того самого момента, как христианско‑фeодальная Европа сделала его необходимым элементом своей исторической драматургии. Это имело свои преимущества и за многие века полного владычества христианской идеологии над наивными народными душами создало богатый антисемитский фольклор, которым, по сути, пользуются и по сей день и которому антисемитская наука, явившаяся в конце XIX века и в своем первоисточнике говорящая главным образом на немецком языке, придала национальные черты «высокопарного пустозвонства» (выражение Энгельса). Все это привело к тому, что антисемит всех времен и народов хорошо знал своего врага‑еврея (разумеется, фольклорного еврея), но плохо знал сам себя. А есть только один метод самопознания – это полемика внутри собственного движения, и есть только одна мера для всякого движения – это его положительный идеал. Что антисемиты обещают евреям – понятно. Давайте посмотрим, что они обещают другим народам, в том числе и тем, от имени которых они выступали и выступают. Брошюра‑отчет о состоявшемся в сентябре 1882 года в Дрездене «Первом международном антисемитическом конгрессе» дает нам возможность проанализировать борьбу разных направлений в антисемитизме, существовавших к концу XIX века, их внутреннюю полемику и победу нового, социалистического, антикапиталистического антисемитизма над его устаревшим религиозно‑клерикальным прародителем.
Одной из главных фигур подобного анализа является Евгений Дюринг, лично на конгрессе не присутствовавший, но представленный своими сторонниками в качестве создателя и вождя расового научного социализма.
Кстати, в обширной острополемической книге Энгельса «Анти‑Дюринг» даже внимательный читатель с трудом обнаружит расовые антисемитские черты в социализме Дюринга. Может быть, эта сторона вопроса кажется Энгельсу не заслуживающей серьезного внимания? Лишь кое‑где и мельком он касается этой особенности Дюринга. Так, в главе «Натурфилософия», в которой Дюринг пытается расправиться с ненавистным ему Дарвином за его якобы вывод об общем прародителе всего живущего, Энгельс замечает: «Общий прародитель был изобретен господином Дюрингом лишь для того, чтоб елико возможно скомпрометировать его путем сопоставления с праиудеем Адамом». В другом месте, в разделе «Философия», в главе «Мораль и право», где речь идет о «социалитарном будущем строе» (мы еще вернемся к этому своеобразному термину расового социалиста Дюринга), Энгельс пишет: «Даже утрированное до карикатуры юдофобство, которое при всяком случае выставляет напоказ господин Дюринг, и то составляет если не специфически прусскую, то все же специфически ост‑эльбскую особенность. Тот самый философ действительности (философ действительности – тоже весьма своеобразный термин расового социализма Дюринга, на котором мы остановимся поподробнее), который суверенно смотрит сверху вниз на все предрассудки и суеверия, сам до такой степени находится во власти личных причуд, что сохранившийся от средневекового ханжества народный предрассудок против евреев он называет «естественным суждением, покоящимся на «естественных основаниях», и даже доходит до следующего монументального утверждения: «социализм – это единственная сила, способная бороться с сильной еврейской подмесью»». Далее Энгельс не без основания замечает с сарказмом: «Еврейской подмесью! – какой это «естественный» язык».
Язык действительно неважный для того, чтоб изъясняться на нем с вышеупомянутым Дарвином или подобными личностями, но мы‑то теперь знаем, что для «социалитарного общества» язык этот самый подходящий; и то, что г‑н Дюринг, по предположению Энгельса, учился грамоте по прусскому кодексу, и то, что его философский горизонт ограничен шестью старопрусскими провинциями, – все это вовсе не составляет слабой стороны для философа действительности. Ибо, как он сам заявляет: «На месте всех ложных теорий надо поставить эмпирические свойства рационального понимания и инстинктивного побуждения. Таким путем устраняются нелепые фантазии о внутренней свободе, которые пережевывали и которыми кормились целые тысячелетия, и они заменяются чем‑то положительным, пригодным для практического устройства жизни».
Может быть, с точки зрения научного социализма Энгельса это действительно «оракулоподобные банальности». Оракулоподобные банальности вообще характерны для идеологического потомства Дюринга. Но назвать социальные и экономические построения расового социализма Дюринга, его зоологический антисемитизм «личной причудой» – тут невольно ловишь себя на мысли, что, несмотря на всю остроту и язвительность полемики против Дюринга, у Энгельса существовала тайная мысль только высечь, а не уничтожить пусть нерадивого, но собрата по социализму. Более того, на первый взгляд бескомпромиссная критика Энгельса имеет свои пределы. Создается впечатление, что Энгельс понимает: расовый социализм Дюринга и классовый социализм Маркса имеют общую праматерь – классическую немецкую философию, общего врага – капитализм и общие идеалы – социалистические. Поэтому вульгарное, невежественное понимание пути к социализму должно быть высмеяно и разгромлено, но так, чтобы полемика не затронула социалистического, антикапиталистическою фундамента. Энгельс знает, что «именно бескомпромиссная борьба внутри немецкого христианского мировоззрения родила немецкий материализм», что «два выдающихся гегельянца, Штраус и Бауэр, взяв каждый одну из сторон Гегеля, направили их друг против друга как полемическое оружие», чем нанесли тяжелый удар прежде всего дорогой им обоим философии Гегеля.
Поэтому в полемике с расовым социалистом Дюрингом классовый социалист Энгельс все‑таки соблюдает правила рыцарского турнира. Это борьба внутри одного политического сословия, связанного определенными правилами чести. В своем предисловии к «Анти‑Дюрингу» Энгельс пишет: «Я тем более должен соблюдать по отношению к нему (Дюрингу) все правила чести, принятые в литературной борьбе, что после начала публикования моей работы Берлинский университет поступил с ним постыдно несправедливо… Университет, который идет на то, чтобы при известных всем обстоятельствах лишить г‑на Дюринга свободы преподавания, не вправе удивляться, если ему при столь же известных всем обстоятельствах навязывают г‑на Швенингера».
Заметим, что Дюринг был уволен из университета главным образом не столько из‑за работы Энгельса, сколько за клеветническую кампанию против выдающегося немецкого физика и физиолога Гельмгольца. Кто такой Швенингер, которого нелестно характеризует Энгельс, мы не знаем, но кто такой Дюринг и каковы его «личные причуды», мы уже себе представляем со слов того же Энгельса. В дальнейшем мы познакомимся с этим вождем социалистическою антисемитизма еще ближе, и поэтому сказанное в примечаниях Политиздата «О преследовании Дюринга реакционной профессурой» (значит, по отношению к расисту Дюрингу кто‑то еще может выглядеть реакционером) приобретает еще больший смысл и особый привкус.
Эти два момента «Анти‑Дюринга»: талантливая острота в полемике и осмотрительная осторожность в предельные моменты, касающиеся святая святых – социализма, – предоставляют анализу серьезные возможности. Надо заметить, что расовая теория и ее современная форма – расовый социализм – просты, логичны и ясны, как всякий продукт разложения. В то же время это все‑таки социализм, мы убедимся в том, исходя не только из собственных воззрений Дюринга, но и из полемических замечаний Энгельса. Более того, мы убедимся, что круг вопросов, которыми занимается Дюринг: труд и капитал, социалистическая мораль и социалистическое право, хозяйственная коммуна как социалистическая форма экономики – указывают, что Дюринг рассматривает расовый социализм как переходную стадию через социалистическую диктатуру к расовому коммунизму. Его итоговое отношение к Марксу отрицательное, как, впрочем, ко многим выдающимся личностям, но первоначально Дюринг опубликовал положительную рецензию на первый том «Капитала». Таким образом, анализ одноклеточного расового социализма может существенно прояснить суть многоклеточного социализма классового, да и социализма вообще. Мы, пожив в XX веке, знаем, что одноклеточный расовый социал‑национализм, который нащупал Дюринг еще в 1876 году и который Энгельс когда‑то называл его «личными причудами», не имел тенденции к внутреннему разложению, а был уничтожен извне, тогда как многоклеточная, классовая форма социализма имеет постоянную тенденцию стремиться к своей простейшей одноклеточной форме и требует постоянных идеологических и организационных усилий для того, чтобы этого избежать. Когда же эти усилия ослабевают либо исчезают, многоклеточный классовый социализм очень быстро приближается к своей ясной, логичной расовой одноклеточной форме.
Все вышесказанное вовсе не означает механическое уравнивание классового социализма с расовым. Как раз наоборот, мы будем делать упор не на сходстве, а на различии между ними и на полемике между ними. Именно полемика между ними поможет нам понять природу подлинных социалистических процессов так, как они протекают и существуют на практике. А для полемики между этими двумя формами социализма нужно избрать в каждой из них противоположные тенденции. То есть, если в расовом социалисте Дюринге мы главным образом сосредоточимся на том, что он утверждает, то в классовом социалисте Энгельсе мы сосредоточимся на том, что он отрицает и против чего он выступает. Кстати, когда речь идет об Энгельсе, мы, естественно, имеем в виду и Маркса. В своей работе «Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии» Энгельс сильно преуменьшил свои масштабы рядом с Марксом, слишком самоунизился, заявив: «То, что внес я, Маркс мог легко сделать и без меня, за исключением, может быть, двух‑трех специальных областей. А того, что сделал Маркс, я никогда не мог бы сделать. Маркс стоял выше, видел дальше, обозревал больше и быстрее всех нас. Маркс был гений, мы, в лучшем случае, – таланты».
Мы позволим себе не согласиться с подобной крайней точкой зрения Энгельса о самом себе. Впрочем, не в этом суть. На наш взгляд, сам Маркс в изложении Энгельса, ничего не теряя по существу, гораздо более ясен, чем Маркс в изложении Маркса. В этом еще одна важная ценность книги «Анти‑Дюринг», книги, которая у всех на виду, но которую читают сегодня главным образом официальные профессора от марксизма, которые в большинстве своем ничего не могут понять, и студенты, которые ничего не хотят понять. Что касается брошюры «Первый международный антисемитический конгресс», то сама по себе она любопытна, но не более того и вряд ли могла бы лечь в основу художественного сочинения, в крайнем случае в основу такой же современной брошюры «по поводу», если б одновременно с ней к нам не попали записки дневниково‑мемуарного характера, на основании которых и была, собственно, составлена эта брошюра, засушившая меж своих страниц живое содержание записок, как засушивают осенний лист в момент дорогого расставания. Мы берем подобный лист, прижимаем его к губам, но он уже мало что говорит нам и пахнет не жизнью, а тлением. Только художественность воссоздает жизнь, и без художественности самые интересные идеи обречены скучно лежать меж страниц, подобно высушенному листу, редко попадаясь на глаза человеку, а если и попадаясь, то проходя для него бесплодно, быстро забываясь и не оставляя следа в живой сутолоке бытия. Именно художественность поможет вернуть к жизни животрепещущие идеи «Анти‑Дюринга» и придаст смысл страстям, разыгравшимся в сентябре 1882 года на Международном «антисемитическом» конгрессе в Дрездене, столице Саксонского королевства.
Заметки эти написаны на русском языке от первого лица. Из их названия и содержания видно, что писал их русский делегат этого Международного антисемитского конгресса. Но автор выступает инкогнито, и тому есть причины. С одной стороны, конгресс не мог быть одобрен либеральными кругами России, ибо носил антисемитский характер. С другой же стороны, он не мог быть одобрен и правыми, а также правительственными кругами, ибо носил социалистический и антикапиталистический характер. Итак, переходим собственно к запискам, которые мы оставляем в их подлинном виде, но позволяем себе прерывать комментариями, разъяснениями, а также анализом книги Энгельса «Анти‑Дюринг», по времени действия примыкающей к запискам и имеющей с ними общего героя – Евгения Дюринга. Записки эти называются так: «Дневник русского социалиста‑антисемита». Начнем их чтение.

I

«15 сентября 1882 года я приехал в Дрезден. Я в Дрездене, чудесном саксонском городе, центр которого зелен от многочисленных ухоженных городских парков, а окрестности в прекрасных фруктовых садах. К тому же в окрестностях множество рыбных озер, которые вместе с великолепной Эльбой поставляют на стол горожан и гостей разнообразные рыбные блюда, из которых особенно вкусен голубой угорь (der blaue Aal). Остановился я в одной из лучших городских гостиниц – “Stadt Berlin”. Цены здесь умеренные, но все‑таки дороговато. Для сравнения скажу, что в Москве в гостинице “Лоскутной” обед из шести блюд обходится 1 руб. 70 коп. Здесь вдвое дороже. Moгут, конечно, возразить, что в Москве не подают голубого угря свежего, только что пойманного. Но в Казани, например, обед из пяти блюд стоит рубль, в том числе холодная белуга под хреном.
Однако, несмотря на подобные мелкие неурядицы, естественные для человека не только вне дома, но и вне отечества, настроение хорошее, сентябрьское солнце здесь так же ласково и мягко, как у нас в начале лета, и к тому же завтра мне предстоит приятный путь к Цвингеру, городскому району, где расположена королевская картинная галерея. Я начал свой дневник не с упоминания о картинной галерее, чтоб хоть как‑нибудь, хоть для самого себя показаться оригинальным, ибо все приезжие в записках и разговорах о Дрездене начинают именно с его картинной галереи. Должен сказать, что когда я из письма моего венгерского друга Виктора Иштоци (какое счастье иметь право называть этого великого человека своим другом) узнал, что первый международный антисемитический конгресс состоится именно в Дрездене, что в то время, как прусское правительство во главе с небезызвестным Бисмарком запретило его, саксонское правительство не только разрешило, но готово оказать всяческую поддержку, радость моя была двойною. Во‑первых, оттого, что наконец состоится объединение всех сил христианского мира, всех сил европейско‑арийских народов в их борьбе с еврейскими поработителями, а во‑вторых, что конгресс этот состоится в городе, где расположена всемирно знаменитая картинная галерея. К тому же, по счастливому совпадению, Дрезден переживал торжественный момент прибытия на военные маневры в Саксонию императора Вильгельма, и мы, то есть русские делегаты первого международного антисемитического конгресса, имели возможность вместе с толпами горожан насладиться этим прекрасным зрелищем.
Собственно, делегатом в полном смысле этого слова был один лишь я, специально приехавший на конгресс из России, приглашенный непосредственно одним из организаторов конгресса Виктором Иштоци, депутатом венгерского парламента от партии венгерских националистов‑антисемитов. По обстоятельствам, которые, я надеюсь, понятны читателю, я не могу назвать своего имени, отчества, фамилии, ибо, если мои антисемитские взгляды могут найти немало сочувствующих в здоровой части русского общества и даже среди правительственных должностных лиц, то мои социалистические воззрения все еще служат для них камнем преткновения. Да и что говорить о России, стране молодой, находящейся в развитии и становлении, если даже в Европе социалисты‑антисемиты встречают непонимание, неприязнь, а подчас и гонения со стороны властей. Полиция, особенно в Австрии и Пруссии, то есть там, где народное недовольство евреями особенно велико, производит часто обыски и аресты активистов антисемитического социалистического движения, конфискует прокламации, брошюры, воззвания, а случается, и подавляет оружием вспышки народного гнева против своего расового еврейского врага. С введением же Бисмарком специальных законов против социалистов немецким социалистам‑антисемитам стало особенно трудно. Более того, даже внутри самого антисемитического движения левые социалисты‑антисемиты подвергаются нападкам со стороны правых христианских антисемитов, стремящихся к сотрудничеству с властями и адресующих свою антисемитическую пропаганду не столько народу, сколько правительству. Подобная картина станет особенно ясна читателю, когда я приступлю непосредственно к описанию заседаний конгресса. В нашей русской делегации мои социалистические воззрения тоже встречали мало сочувствия. Очевидно, для нас, русских, социалистический антисемитизм все‑таки еще преждевременен, и сначала он должен утвердиться в Европе.
Вообще демократический антисемитический спектр, который обнаружился на конгрессе, для нас кажется несбыточной пока мечтой. Наше русское антисемитическое движение крайне однообразно и несамостоятельно. Общих руководящих центров у него нет, а даже если они и возникнут, то все равно будут крайне зависимы от народной антиеврейской стихии. Правда, могут мне возразить, именно подобное положение придает русскому антисемитизму подчас такой размах и решительность, что европейские антисемиты восхищаются и завидуют нам, о чем мы не раз слышали на конгрессе. Это, конечно, переполняет наши души гордостью за свое отечество, которое и здесь проявляет русскую самобытность, но при этом следует помнить, что мы живем в конце XIX века и через какие‑нибудь два десятилетия наступит век ХХ. Антисемитизм не выполнит своих задач в новых условиях, если не выработает своих теоретических основ. И величайшая заслуга Евгения Дюринга состоит в том, что он придал старому стихийно‑народному антисемитизму новые социалистические научные черты. Даже Виктор Иштоци, этот выдающийся вождь практического европейского антисемитизма, принимает учение Дюринга с оговорками и не может освободиться окончательно от христианских начал в антисемитизме. Никто не собирается отрицать заслуг христианства в антисемитическом движении. Именно христианство пробудило в европейских народах антиеврейское самосознание. Но время идет, и то, что когда‑то было двигателем, постепенно становится тормозом. Это естественно, но естества‑то чаще всего и не хотят понять даже умные люди. Поэтому особенно ценно присутствие на конгрессе таких деятелей, как Иван Шимони, венгерский журналист, член венгерского парламента, редактор Ungarische Post  («Венгерская почта»), газеты, выходящей в Пресбурге на немецком языке, который, являясь отличным помощником Иштоци в практическом антисемитизме, в то же время придерживается более передовых взглядов в теоретическом антисемитизме и с пониманием относится к учению Дюринга. Но главным проводником идей Дюринга на конгрессе был доктор Генрици, молодой и весьма талантливый писатель и ученый из Берлина (судя по фамилии, он тоже австро‑венгерского происхождения). С доктором Генрици я не был знаком и до конгресса даже не состоял в переписке, однако много о нем слышал от Виктора Иштоци, и, хотя Виктор не о всех сторонах его деятельности отзывался одинаково похвально, я все‑таки мечтал познакомиться с подобной выдающейся и, можно смело сказать, новой в антисемитическом движении личностью.
Но вернемся ко времени, предшествующему конгрессу, ко дню 15 сентября 1882 года, когда мы, русские делегаты, в толпе горожан приветствовали императора Вильгельма. Нас было пятеро, число достаточно внушительное, если учесть, что такая опытная и внесшая огромный вклад в международный антисемитизм делегация, как австрийская, была представлена всего тремя и далеко не выдающимися своими представителями, в силу внутренних распрей и организационной неразберихи. А такая общеизвестная в практическом антисемитизме страна, как Румыния, в силу тех же причин не была представлена вовсе. Самыми многочисленными были немецкая и венгерская делегации. Но и для нас, русских, пять человек было весьма почетно, тем более что каждый человек обладал своеобразием и был в своем роде личностью неповторимой. Статистов среди нас, как среди немцев и венгров, не было вовсе.
Кроме меня в состав делегации входил человек, которого я обозначу как Путешественника. Умный и весьма озабоченный судьбой нашего русского отечества, он предпринял на свои средства несколько поездок по России. В одной из таких поездок, точнее говоря, в Одессе, где засилье еврейского элемента особенно сильно, мы с ним и познакомились. Проникнувшись к нему доверием, я рассказал о целях конгресса и даже коснулся нового течения антисемитизма, к которому считаю себя принадлежащим, а именно социалистического антисемитизма. Воззрения социалистического антисемитизма он встретил с пониманием, но разделил их не полностью, цели же конгресса разделил полностью и, поскольку собирался ехать в Европу, согласился заехать в Дрезден и принять участие в антисемитическом международном объединении в качестве русского делегата.
Двух других членов нашей делегации я назову их подлинными именами с их согласия, поскольку они постоянно живут в Дрездене. Это Павел Яковлевич и его гражданская жена Надежда Степановна. Сначала несколько слов о Павле Яковлевиче. Павлу Яковлевичу по его связям и положению предстояла блестящая карьера в любой отрасли государственной службы или при дворе. Несомненно, что благодаря своим высоким дарованиям он не остался бы в тени, но боль за свой русский народ, который подтачивал еврейский инородный червь, не дала ему отдаться спокойной чиновничьей карьере. По обычаю образованного русского класса он был влюблен в Западную Европу, и русофилом назвать его было нельзя, но и западником назвать вряд ли можно было, ибо влюбленность эта не шла в ущерб родине. Он был и остался до мозга костей русским патриотом. До счастливой нашей встречи здесь, в Дрездене, мне приходилось встречаться с ним и в России. В частной жизни он был представитель уже вымирающего племени русских бар. В холодном мундирном Петербурге, в своей квартире, он воссоздал теплый уголок старой русской усадьбы с присущей ей простотой обращения и широкого гостеприимства. Холостяк и уже пожилой человек, пятидесяти с небольшим лет, он год назад встретил в Дрездене Надежду Степановну, которая здесь находилась на лечении. Будучи в главном близкими и родными друг другу людьми, они, как это нередко бывает, в частностях являли полную противоположность, и потому их взаимоотношения состояли из постоянных споров, разрывов и примирений. Я даже думаю, что, не будь этих препирательств, они долго б не могли быть друг с другом, тем более что в Москве у Надежды Степановны остался муж, которого она, правда, не любила, но, кроме того, остались дети, которых она любила, и осталась подруга, больная чахоткой, которой врачи предписали постоянно жить в Ялте и по которой она тосковала крайне и каждый день писала ей письма, получая в ответ часто письма от нее.
Эти две женщины, обе до предела религиозные, о чем меня специально предупредил Павел Яковлевич, выразившись, что, мол, слышал о моих социалистических антирелигиозных воззрениях, и потому попросивши меня быть в религиозных вопросах с Надеждой Степановной тактичным, – итак, эти две женщины еще в сентябре‑октябре 1866 года молоденькими девушками ездили на Волынь с целью помочь бедному православному люду, страдающему от евреев. Я бы сказал, что обе эти женщины являют из себя тип первых русских женщин‑антисемиток в полном смысле этого слова. О женском антисемитизме и о вкладе женщин в антисемитическое движение еще известно недостаточно. Эта тема еще ждет своего автора. Я имею в виду не обычные антиеврейские выкрики глупых пьяных баб, мечтающих пограбить еврейское барахло во время антиеврейских народных выступлений. Речь идет об осознанной антиеврейской борьбе русских женщин, самоотверженность и самоотдачу которых можно сравнить разве что с самоотверженностью жен декабристов. Подругу Надежды Степановны Марью Васильевну я имел возможность узнать только из ее писем и по рассказам о ней. Но и этого достаточно. Саму же Надежду Степановну имел удовольствие наблюдать и в ее частной жизни, и в ее общественной деятельности во время выступления на конгрессе, вызвавшего бурное одобрение всего антисемитического содружества.
Пятым русским делегатом был Купец (так я условно назову его). Надо признаться, что антисемитические воззрения его были путаны, и в конце концов он конгресс покинул. Да и познакомились мы с ним в Дрездене случайно, куда он приехал по делам. Но его мысли по вопросам экономической борьбы с еврейским элементом в России весьма ценны…
Итак, в солнечный день 15 сентября мы, пять русских делегатов, стоя в толпе, наблюдали замечательное зрелище. Город Дрезден был роскошно украшен флагами и триумфальными арками, улицы полны народу. Даже когда внезапно из‑за Эльбы поднявшийся ветер пригнал тучи и пошел дождь, народ не разошелся. Фельдмаршал Мольтке и его помощник Вельдзее сопровождали императора. Императорский экипаж был заложен четверкой цугом. Около экипажа следовал верхом комендант Оппен и шталмейстер. Император с наследным принцем и супругой проследовали мимо нас. Впереди императорского экипажа ехал инспектор полиции и два жандарма. Затем президент полиции. Затем офицеры ландвера.
Присутствующий вместе с нами представитель местных саксонских антисемитов, а именно председатель антисемитского форейна саксонских портных Лацарус, давал пояснения, но в отличие от восторгов толпы лицо его было озабочено и даже печально. Я спросил его тихо, не стряслось ли что‑либо. Может, под воздействием Бисмарка саксонское правительство хочет запретить конгресс?
– Нет, – ответил он, – с этим пока слава богу. В этом мы, саксонцы, пока еще суверенны. Но обратите внимание, сколько мундиров. Среди всех этих жандармов и полицейских, наехавших из Берлина, совсем затерялся наш саксонский король Альберт XII.
– И действительно, – признался я, – мы не заметили совершенно, что императора сопровождает саксонский король.
– Дело не только в этом, – продолжал Лацарус. – Обратите внимание, сколько приехало из Берлина прусских жандармов и полицейских. Дело в том, что в прошлом всякий раз, когда начинались маневры и военные гарнизоны покидали города, сразу же повсюду вспыхивали народные выступления против евреев. Вот теперь Бисмарк и старается заменить военные гарнизоны полицией и жандармами. А ведь жандармы Бисмарка хуже драгун, и, когда народ хочет отнять награбленное у него евреями имущество, они становятся на сторону евреев, не останавливаясь даже перед пролитием христианской крови… Проклятые пруссаки…
– Ну что ж это вы так против всех пруссаков, – улыбнулся я, – доктор Генрици ведь тоже пруссак.
– О, доктор Генрици, – сказал Лацарус, и улыбка озарила его печальное, сердитое лицо…

II

Вечером, накануне открытия конгресса, мы, четверо русских делегатов, собрались на товарищеский ужин в ресторане «Итальянская деревушка»(Italienisches Dörfchen), расположенном, кстати, недалеко от картинной галереи. Купец где‑то отсутствовал по своим делам, но обещал завтра ровно к десяти утра прибыть на конгресс. Заняли мы место у окна, откуда хорошо видна Эльба. Ели, конечно, голубого угря и пили белый рейнвейн.
– В этом ресторане я познакомился с Достоевским, – сказал Павел Яковлевич, – какой великий русский человек… Всего каких‑нибудь пять‑шесть лет назад я сидел с ним здесь, за вот тем вот столиком… Всего год, как его не стало…
– Русская земля никогда не оскудевала людьми здравого смысла, – сказал Путешественник, – и горе наше не в том, что их нет, а в том, что их не слушают. Здравый смысл слишком уж прост и, главное, неподатлив ни на какие шарлатанства, и в этом причина его неуспеха среди современного общества. Общество охотно принимает пестроту за красоту, сложность и вычурность – за рекомендацию учености и успеха.
– Boт именно шарлатанство, – поддакнул Павел Яковлевич.
Замечу, что память у меня хорошая, к тому же я перед поездкой на конгресс прошел курсы стенографии и старался делать записи либо по ходу разговоров, как на конгрессе, либо, когда это было неудобно, например в данной, частной ситуации, я старался все записывать сразу же, оставшись наедине. За полную точность разговоров я, конечно, не ручаюсь, но могу сказать, что они достаточно близки к оригиналу. Поэтому, когда заговорил Путешественник и Павел Яковлевич поддержал его, я, зная серьезность воззрений обоих, настроился слушать так, чтоб запомнить поподробней, ибо сказанное было, конечно, лишь вступлением. Но на беду вмешалась Надежда Степановна с каким‑то неоконченным спором, который они, очевидно, вели прежде с Павлом Яковлевичем.
– Павел Яковлевич, – сказала она, – вы можете называть мои идеи шарлатанством, но я по‑прежнему считаю, что наш русский гимн не то чтобы плох, а как‑то мелок.
– Да не вас я имел в виду, – с досадой сказал Павел Яковлевич, – когда говорил о шарлатанстве… И потом, отчего же «Боже, царя храни» мелок?
– Мелок, – сказала Надежда Степановна, – русский наш народный гимн должен быть «Спаси, Господи, люди твоя».
– Да не ваши это мысли, – совсем раздосадованно крикнул Павел Яковлевич. – Киреевского это мысли, Киреевского… Зачем вы берете на себя чужие глупости…
Тут пришел черед покраснеть от негодования Надежде Степановне.
– Пусть Киреевского, – сказала она, – пусть… Вы считаете, глупости, а я согласна с каждым словом… И в «Спаси, Господи…» есть царь. Но прежде всего есть там люди… Это самый великий христианский народный гимн… Когда в прошлом году мы с Марьей Васильевной, как и пятнадцать лет назад, ездили по местам антиеврейских народных выступлений, то как ни велико было возмущение православного населения против потомков тех, кто когда‑то предал и распял Христа, а стоило нам запеть с Марьей Васильевной «Спаси, Господи…», как самые озлобленные лица тотчас смягчались и обращались к небу…
Слова Надежды Степановны были так искренни, так чисты, что Павел Яковлевич, как ни был рассержен, тотчас смягчился, взял ее за руку и сказал:
– Надежда Степановна, я тоже православный и потому тоже смягчаюсь…
Таким образом, неприятное это препирательство благополучно окончилось шуткою и даже позволило Путешественнику высказать весьма интересную мысль.
– Я, господа, в молодости своей увлекался либерализмом, – сказал он. – Да и теперь считаю, что наше антиеврейское русское дело не должно быть отдано золоторотцам на откуп. Я считаю, что мы должны добиться такого положения, при котором сами евреи поняли бы свою порочность и чуждость их нам. Чего ж они ждут, на что надеются? Евреи – паразиты в общечеловеческой семье, они ничего не внесли в общечеловеческий труд…
– На что надеются, – живо откликнулась Надежда Степановна, – на нас и надеются, на то, что в нашей православной семье появится побольше жидов… С русскими фамилиями, с русскими родителями, но жидов, – она сказала это с какой‑то грозной скорбью, на которую способна только русская женщина, – надеются они, например, на пятерицу жидов с русскими фамилиями, цареубийц, всей силой и правдой русского закона осужденных в прошлом году на смерть…
– В молодости, – сказал Путешественник, – я работал на Александровском винокуренном заводе… Был там каторжник Гаврило Минаев, осужденный на двадцать лет в кандалы. Все подойдет, бывало, ко мне и так по‑детски: «Барин, позвольте понюхать табак». Узнав, что он очень любит нюхать табак, но редко его имеет, я, не пуская его грязными руками в табакерку, высыпал на что‑то ему все ее содержимое, отсыпал ему в руку, а случалось, в карман мелкие деньги. Раз я как‑то спросил, за что именно он приговорен на двадцать лет в кандалы. Подумав и как бы стесняясь несколько, он отвечал: «Да за самые пустяки, барин, за то, что зарезал двух жидов». Сколько я ему ни старался втолковать, что это отнюдь не пустяки, что евреи такие же люди, как и все, и что зарезать еврея точно такой же грех, как и зарезать христианина, он остался при своем мнении, что совершенное им преступление – пустяки, добавляя к этому, что какие же они люди, если распяли Христа. Все убеждения мои оказались напрасны. Более того, не становясь на подобные крайние позиции, я в то же время подумал о силе народного антиеврейского чувства. Может быть, это и дало толчок моим будущим антиеврейским взглядам.
– А граф Толстой, – почти выкрикнула Надежда Степановна, так что сидящие за соседним столиком немцы обратили на нас внимание, – Толстой приводит меня в нравственный ужас… «Господи помилуй» так и вырывается из моего сердца, когда слушаешь его высказывания. Он обвиняет христиан в ненависти к врагам Христа, а не наоборот. Истинно, мудрость человеческая объюродившаяся… Вчера у меня была какая‑то благодатная радость… Получила письмо от милой Марьи Васильевны о благополучном возвращении иконы новопрославившейся, что у графини Капнист исцелила ей калеку‑дочь… Икона эта была похищена каким‑то крестьянином, которого споил жид‑корчмарь, и за стакан отвратительной жидовской водки заложена этому корчмарю… Я получила фотографический снимок этой иконы… Судя по оттиску ризы, икона очень древняя. Она как будто напоминает какую‑то из мадонн Рафаэля. Матерь Божия держит ручку Подвечного младенца очень свободно, по‑детски раскинувшегося у нее на коленях, а меж тем эта ручка как бы вместо игрушки держит простой равновеликий греческий крест. Лицо у Богоматери как бы глубоко и строго задумчиво, с совершенно опущенными глазами, устремленными к младенцу‑Господу. Так смотрит душа, а не любопытные глаза… И всему этому угрожал отвратительный жидовский барышник… О, Господи, скорбь потоками заливает душу… Как написано у прекрасной поэтессы Жадовской: «Унеси ты, вихрь, тучу грозовую, сбереги нам, Боже, ниву золотую…»
Сказано это было от самой глубины чистого женского сердца, но на беду Павел Яковлевич опять вздумал противоречить:
– Надежда Степановна, – сказал он, – у поэтессы написано: «Туча градовая, нива трудовая…»
К счастью, Путешественник опять умно смягчил, сказав:
– Суть от этого не меняется… Действительно, евреям все вольготней живется на нашей Руси. Если раньше они старались подкупать, то теперь их подкупают. Ведь только слабые подкупают сильного, а значит, время, когда нужно было подкупать, прошло для жидов. Каков фактец… Boт об этом вам бы и написать, Надежда Степановна.
– Прежде всего, об этом вам надлежит сказать на открывающемся завтра конгрессе, – добавил я, – ведь конгресс для того и созван, чтоб международный антисемитизм сразу и во всей глубине поставил перед арийскими народами еврейский вопрос.
– Но владею ли я мечом духовным, чтоб сражаться за Божье дело? – задумчиво спросила Надежда Степановна. – Впрочем, мне уже приходилось выступать перед большими аудиториями, правда, не за рубежом, а в Москве, по поводу нашей с Марьей Васильевной поездки в места антиеврейских народных выступлений. Публики было много. В зале не было места, где шляпу положить. В этом чудесном зале общества любителей русской словесности, где когда‑то выступали Жуковский, Пушкин, Гоголь, Тургенев…
– Жуковский, Пушкин и Гоголь никогда не выступали в этом зале, – вдруг снова воткнул свою словесную шпильку Павел Яковлевич.
Глаза Надежды Степановны вспыхнули обидой и гневом, но Путешественник снова умело смягчил.
– Однако ведь Тургенев выступал, – сказал он, – и вообще сейчас важно русскому обществу не столько говорить о прошлом, сколько нарисовать картину будущего.
– Не только русскому обществу, – добавил я, – но и всему содружеству арийских и ариизированных (выражение Виктора Иштоци) народов.
– Да, – сказала тихо Надежда Степановна. – Какая меня сейчас вдруг охватила тоска по России, господа… Очутиться бы там, помолиться бы в Николаевской церкви общерусского отца нашего, помощника в скорбях, нуждах и печалях чудотворца Николая… От этой церкви я имею плиточку на могиле моей матушки… Вдруг мне сейчас вспомнились какие‑то откуда‑то стихи стародавние: «Что день грядущий мне готовит, его мой взор напрасно ловит…» В какой‑то он, не помню, скрывается мгле.
– Это не стародавние стихи, а стихи Пушкина из «Евгения Онегина», – сказал Павел Яковлевич.
Тут даже умница Путешественник ничего не мог поделать. Надежда Степановна вспыхнула, как девушка, которую обидели грубым словом, и, молча поднявшись, слегка раскланявшись с нами, но не с Павлом Яковлевичем, ушла. Мы некоторое время раздосадовано молчали после столь неприятной сцены. Откуда‑то, кажется, из Große Garten (Большого парка), доносилась музыка: «Dichter und Bauer» von Suppe («Поэт и крестьянин» фон Зуппе). Слушая эту музыку, я думал, что русский антисемитизм, влившись в организованную семью международных антисемитов, внесет свои национальные черты: неорганизованность и, как следствие ее, преобладание второстепенного над главным. Но одновременно он внесет и свою способность к самоуглублению, к самопознанию, а это очень важная черта прежде всего в науке, которой ныне должен стать антисемитизм и которой он уже стал в социалистических трудах Евгения Дюринга.
Благословенна наша северная природа за то, что она своею силою полагает пределы нашим внешним трудам и дает русскому человеку возможность волею или неволею углубиться в себя и из этой сердечной глубины вынести свои помыслы. Конечно, социалистический антисемитизм для России еще дело будущего, но даже и тот, пусть устаревший, христианский антисемитизм, который ныне преобладает в России, наполнен такой искренней верой и сердечностью, что без этих элементов он немыслим у нас, даже когда русский антисемитизм станет социалистической наукой. Думаю, что и международный антисемитизм только выиграет, если к своему разуму и трудолюбию присовокупит эти элементы.
В Große Garten играли теперь Бетховена, кажется, «Fidelio».
– Давайте закажем еще бутылку рейнвейна, – предложил Путешественник.
– Нет, я, пожалуй, пойду, – сказал Павел Яковлевич и встал. – Значит, завтра в десять.
– Да, в десять, – сказал я.
Павел Яковлевич торопливо пошел между столиков. Его явно мучило раскаяние, и, думаю, он спешил объясниться и примириться с Надеждой Степановной.

III

Начало замечательных движений бывает часто весьма скромное и незаметное.
Первый международный антисемитический конгресс открылся 17 сентября 1882 года в одной из простых, но старинных пивных по Johannisstraße. На конгрессе присутствовали почти все выдающиеся деятели антисемитического движения Европы того времени и был даже представитель Америки, а именно американец из Канады господин Смит. Всего делегатов было десятка три, но помимо делегатов, присутствовала и публика, специально подобранная организаторами конгресса, а именно Deutscher Reform‑Verein (Немецким союзом реформы), Цека которого располагалось в Дрездене. Так что вместе с публикой на конгрессе присутствовало не менее четырехсот человек. Практически на конгрессе представлены были все основные течения современного антисемитизма, чем и объясняется возникшая острая полемика, которая велась не так, как у нас, у русских, из‑за неудачно сказанных слов или личных обид, а по существу всех социальных, моральных, политических, экономических, идеологических проблем, которые раскрываются в антисемитической борьбе. Открывая конгресс, бывший дрезденский купец, а ныне политический деятель Пинкерт (литературное имя Вальдег) сказал:
– Антисемитическое движение, как всякое значительное и обширное явление, не есть нечто случайное, произвольное, а составляет естественное последствие ряда явлений, необходимый результат исторически сложившихся условий, нераздельную часть общего движения нашего времени. На первый взгляд кажущееся направленным против одних евреев, оно отнюдь не ограничивается борьбою с этим племенем, а содержит в себе протест против всего, что ныне представляют евреи, против всех элементов, с которыми они находятся в связи, и против целого направления, во главе которого они стоят…»

* * *

Прервем ненадолго чтение «протоколов антисемитских мудрецов». Проблема «кто распял Христа» много веков верой и правдой служила христианско‑феодальному антисемитизму и была крайне удобна тем, что не требовала от антисемитов положительных идеалов. Но к концу XIX века те из антисемитов, кто решил приобрести политическую самостоятельность, начали понимать, что из факта распятия Христа становится так же трудно делать современные выводы, как из факта разрушения Трои. Атрибутивное мышление раннего феодализма, содержащееся в проблеме распятого Христа, имеющее вневременное надындивидуальное бытие, по существу связывало творческие силы антисемитизма как современного политического движения. Неизменность форм, застылость, парадность антисемитизма, имеющего отправной точкой распятого Христа, грозили отбросить антисемитизм на обочину той дороги, по которой начинала торжественное шествие некоронованная госпожа современного мира – Наука. Однако антисемитизм, ставший наукой, в отличие от антисемитизма атрибутивного, феодального, не может более использовать ненависть к евреям как свою конечную цель, а лишь как предварительное условие. Этих его конечных целей, этих его положительных идеалов, которые лежат вне еврейской проблемы и за ее пределами, мы каждый раз и по каждому конкретному вопросу будем требовать от антисемитов. Надо заметить, что круг проблем, точнее говоря, круг проклятий, которые обрушивают антисемиты против евреев, крайне ограничен и однообразен. Несмотря на разные направления в антисемитском движении на конгрессе, несмотря на полемичность и остроту в речах ораторов, мы убедимся, что в основном они говорят одно и то же. И потому положительных идеалов по какому‑либо конкретному вопросу мы будем требовать от господ антисемитов всякий раз единожды, там, где этот вопрос особенно ярко выделен. Например, по вопросам капитала и торговли, сельского хозяйства, морали, идеологии, культуры, периодической печати…
В своей вступительной речи на конгрессе лидер саксонских антисемитов, руководитель партии «Немецкая реформа» Пинкерт заявил, что антисемитское движение направлено против всех элементов, с которыми связаны евреи, против целого направления, которое они представляют. Очень хорошо. Давайте из собственных речей антисемитов, из собственных антисемитских протоколов поймем, какие элементы, какое направление следует нам понимать как еврейское. А то, что эти речи не поддельные, всякий образованный антисемит определит по их содержанию. Но одновременно давайте посмотрим, с какими же элементами современного мира связаны сами антисемиты и какое направление они представляют. Тем более что основатель социалистическою антисемитизма, создатель расовой антисемитской экономики Евгений Дюринг любезно предоставляет в наше распоряжение свои научные выводы, свои положительные социалистические идеалы. А пока давайте вернемся к запискам русского социалиста‑антисемита.

* * *

«…Еще с середины 70‑х годов, – продолжал Пинкерт, – когда я занимался вывозною торговлею, у меня возникли мысли о причинах застоя в делах и вообще материального и нравственного упадка моего отечества, так быстро последовавшего за славою и добычею германо‑французской войны. Я, господа, человек жизни и потому не стал заглядывать в книги для разрешения своих сомнений, а начал путешествовать сперва по германским государствам, а потом и по другим странам Европы, везде обращая внимание исключительно на положение производительных классов и вдумываясь в средства более правильной организации труда. Возвратившись в Дрезден, я с немногими друзьями решил образовать Deutscher Reform‑Verein, первое ядро неполитической партии в Германии… Я подчеркиваю, господа, неполитической…
– В каком смысле – неполитической? – послышалась вдруг не громко, но твердо произнесенная реплика.
Произнес ее смуглый молодой брюнет с белым лбом мыслителя и кирпичными от загара выбритыми щеками, чем‑то напоминающий даже малоросса. Среди малороссов у нас встречаются подобные нервные личности. Я видел, как по худощавому нервному лицу брюнета то и дело пробегал нервный ток…
– Кто это? – тихо спросил я сидевшего рядом со мной Лацаруса, уже известного читателю председателя антисемитского форейна саксонских портных.
– Доктор Генрици, – так же тихо ответил Лацарус.
Так вот каков этот знаменитый Генрици, с именем которого многие связывают новую эпоху в развитии современного антисемитизма. Вот каков главный последователь и проповедник идей вождя научных социалистических антисемитов Дюринга. Забегая вперед, скажу, что если Пинкерт представлял на конгрессе центр антисемитического движения, то Генрици представлял его крайне левую сторону – так называемых обыкновенно Staats‑Sozialisten. Вместе с тем я ни в коем случае не хотел бы умалить достоинства Пинкерта, даже внешне являвшего полную противоположность Генрици. Это был блондин с русыми усами, тонким носом с горбинкой и серыми глазами. В нем тоже было что‑то славянское, но от западных славян – то ли от поляков, то ли от чехов.
– Неполитический характер нашей партии, – сказал Пинкерт, обернувшись в сторону Генрици, – означает, что мы, реформеры, равнодушны к политическим теориям и государственным формам, чем резко отделились от германских либералов и прогрессистов.
– Я не причисляю себя ни к либералам, ни к прогрессистам, – сказал Генрици, – но равнодушие к политическим теориям и государственным формам означает, мягко говоря, полное непонимание стоящих перед современным антисемитизмом проблем.
– Перед современным антисемитизмом, – сказал Пинкерт, – в первую очередь стоят социально‑экономические вопросы… Реформеры следует понимать как нереволюционеры. Мы сходимся с социал‑демократами в конечных целях, но резко расходимся относительно средств осуществления… Партия реформы – значит партия, стремящаяся к изменению общественного строя путем не насилия, а убеждения и общего согласия…
Я видел, как в этом месте доктор Генрици саркастически улыбнулся и что‑то быстро записал.
– Главною ближайшею задачей антисемитического движения, – раздельно произнес Пинкерт, и видно было, что он подошел к самой сердцевине своей программы, – главною задачей должна быть борьба против господства капитала и эксплуатации им труда.
– А вам не кажется, господин Пинкерт, – сказал Генрици, – что, отказываясь от политической борьбы, вы, по сути дела, стремитесь поставить антисемитическое движение в зависимость от правительственных целей?
Серые глаза Пинкерта потемнели. Это, видно, был самый больной пункт его теории. Ответил он не сразу, а сделав небольшую паузу, чтоб передохнуть и не дать волю гневу.
– Вы бросаете нам те же обвинения, – сказал он, – какие еще в 1879 году возводили на нас евреи… Как известно, руководство либеральной прогрессивной партии в Германии находится совершенно в руках евреев, да и социал‑демократическая состоит с ними в тесной связи… Имена Лассаля и Маркса слишком ныне известны… Именно попытка евреев заподозрить нашу независимость, и разные происки со стороны евреев сделали так, что мы, реформеры, начавшие сначала как антикапиталистическая партия вообще, сделались и партией антисемитической в особенности… Раз уж подобный вопрос возник, я хотел бы несколько вернуться назад к истокам нашей партии, тем более что значительная часть публики и прибывшие из‑за границы делегаты недостаточно представляют партийные проблемы в Германии… Когда в 1880 году мы собрались на свое первое собрание, вожди немецкой социал‑демократии и хозяева нескольких фабрик вблизи Дрездена, и те и другие чистокровные евреи, вступили меж собой в союз… Я убежден, что меж такими господами, как Лассаль и Маркс, и еврейскими капиталистами существует связь и общая цель… Так вот, рабочие в три часа дня, получив даровую порцию водки, стройными колоннами в числе восемнадцати тысяч человек двинулись на Дрезден, атаковали собрание реформеров, которых было не более трехсот‑четырехсот человек, и жестоко избили их, прежде чем немногочисленная полиция Дрездена могла что‑либо сделать… Событие это, однако, вызвало негодование среди других саксонских рабочих, видевших в реформерах если не прямых представителей своих интересов, то по крайней мере полезных союзников. Уже в сентябре 1881 года, то есть ровно год назад, мы собрались здесь же, в Дрездене, в этой же самой пивной, хозяин которой, уважаемый господин Ханке, является членом нашей партии, собрались на наш конгресс реформеров. Делегаты прибыли из Бреслау, Берлина, Бремена, Хемница, Эльберфельда, Касселя, Мюльгауза… Вы сами, господин Генрици, как член партии реформеров, присутствовали на этом конгрессе при принятии им своей программы и своего центрального органа, дрезденской газеты Deutsche Reform .
– Я голосовал против программы.
– И остались в подавляющем меньшинстве, – отпарировал Пинкерт.
– А мы не боимся оставаться в меньшинстве, – сказал Генрици, – когда речь идет об отстаивании собственных позиций.
– О правильности нашей программы, торжественно произнес Пинкерт, – будет теперь судить первый международный антисемитический конгресс…
И он обвел рукой обширный зал пивной, где делегаты и публика, затаив дыхание, следили за этим единоборством гигантов современного антисемитического движения. Никто не сомневался в честности обоих, все знали, что, как ни остра их полемика друг относительно друга, оба они ищут единственно правильного пути к общей цели. Что касается нашей делегации русских антисемитов, то на первом заседании они вовсе выглядели провинциалами, приехавшими из Твери в Петербург. Надо, однако, заметить, что постепенно они освоились и своими речами нередко вызывали аплодисменты публики и интерес таких выдающихся деятелей европейского антисемитизма, как Иштоци, Генрици, Пинкерт…
– Я согласен, – сказал Генрици, когда Пинкерт, окончив свою речь, сел, – что документ, принятый в прошлом году в Дрездене, мало похож на обыкновенное произведение литературных перьев… Но давайте прежде всего посмотрим, кто его подписал? Вы сами, господин Пинкерт, бывший купец, ныне журналист, вернее сказать, издатель газеты, три лавочника, два фабриканта, один плотник, один слесарь, два сапожника, один портной, именно уважаемый господин Лацарус, один булочник, один лакировщик, один книгопродавец… Да и насколько мне известно, вся партия состоит в большинстве из мелких буржуа и ремесленников… Процент фабричных рабочих совершенно незначителен, – в этом месте Генрици, сквозь клубы плавающего дыма дешевых сигар, окинул зал взглядом, словно приглашая его вдуматься в свои слова о фабричных рабочих, считая их крайне важными.
– Мы партия центра, – ответил Пинкерт, – но слева и справа к нам примыкают и иные элементы, ищущие с нами союза для собственных выгод или идущие за нами как уже за готовой организацией… Слева к нам примыкают многие фабричные рабочие, еще не завербованные в социал‑демократическую или социально‑революционную партию, справа – мелкие дворяне‑землевладельцы и протестантские пасторы…
– Хотелось бы уточнить, – поднялся высокий худой человек в пасторском облачении с темными и очень усталыми глазами, – мы хоть и входим в союз с реформерами, но образуем особые христианско‑социальные форейны и стоим на другой почве…
– Это де ла Pye, – шепнул мне Лацарус, – но мы, немцы, зовем его Толлора… Известный миссионер, занимающийся обращением евреев в христианство…
– То, что к партии примыкают, не разделяя ее взглядов, протестантские пасторы, – продолжал Генрици, – большой беды не представляет. Гораздо хуже, что к ней всего‑навсего примыкают фабричные рабочие, которых, как изволил выразиться господин Пинкерт, не успели еще завербовать в социал‑демократы. Господин Пинкерт говорит о случае, когда восемнадцать тысяч саксонских арийских рабочих избили собрание реформеров, с непонятной гордостью. Я бы говорил об этом случае со стыдом… И вряд ли этими действиями рабочих руководили господа Лассаль и Маркс. Скорей всего, какие‑нибудь мелкие саксонские социал‑демократы. Кстати, установление тесных связей с арийской частью социал‑демократов тоже является задачей неотложной, если вы по‑прежнему хотите называть свою партию не только антисемитской, но и антикапиталистической… Мало, господин Пинкерт, исповедовать социализм в душе… Я открыто хочу заявить перед лицом делегатов международного конгресса, что мы, берлинские реформеры недовольны осторожными, вернее, неуверенными действиями дрезденского центрального комитета…
– Тогда оставьте ряды нашей партии, – бросил реплику Пинкерт.
– Может, в конце концов так и произойдет, – резко ответил Генрици, – но пока мы в Берлине образовали группу, назвав ее «Sozialer Reichsverein». В противовес реформерам, мы отныне намерены себя именовать имперскими социалистами… Наша фракция громко и во всеуслышание заявляет, что мы желаем проведения в жизнь социалистических идей и отличаемся от социал‑демократов только верою в необходимость исключительно арийского характера социал‑демократического движения и верою в пользу диктатуры для переходного времени… Наша мечта – это социальное королевство… Или социальная империя…
В этом месте я невольно зааплодировал, аплодисменты раздались и в разных концах пивного зала, но другая часть делегатов и публики встретили эти слова настороженно. В нашей русской делегации некоторую доброжелательную заинтересованность я заметил лишь на лице Путешественника. Купец явно не одобрял, а Надежда Степановна и Павел Яковлевич, очевидно, не понимали, в чем, собственно, проблема.
Позиция Генрици вообще имеет множество недоброжелателей и внутри антисемитического движения, и вне его. Страстные, порывистые речи Генрици, его влияние на народные массы, особенно в Пруссии, его сношения с вождями социал‑демократов, резкие нападки на органы власти – все это подтверждает слухи, что готовится постановление бундесрата, по которому государственные или имперские социалисты будут приравнены к социал‑демократии с применением к ним знаменитого закона Бисмарка о социалистах. Именно это, очевидно, особенно пугало вождя реформеров Пинкерта, и он был явно рад размежеванию с имперскими социалистами.
– Мы не считаем нужным, – заявил он в ответ на упрек Генрици о «социализме в душе», – мы не считаем нужным выставлять публично свои конечные цели и довольствуемся пропагандой ближайших целей, мы довольствуемся легальной борьбой против самых уродливых явлений капитализма и еврейского засилья… Мы изложили свои взгляды в нашем программном заявлении к народу под заглавием «Чего мы хотим?». После того как это воззвание будет прочитано, делегатам конгресса станут более понятны наши идеи… Благодаря этим нашим идеям саксонское правительство выразило свое позволение созвать устроенный нами антисемитический конгресс в столице Саксонии… Мы пользуемся также поддержкой и со стороны других мелких германских правительств, главным образом за наш торжественный и искренний отказ от революции…
На эти слова Пинкерта в разных концах пивного зала вновь раздались аплодисменты. В нашей русской делегации особенно сильно аплодировали Надежда Степановна и Павел Яковлевич. Я тоже слегка похлопал, во‑первых, чтобы отдать должное честности и искренности взглядов Пинкерта, а во‑вторых, чтобы не вносить раскол в наши русские ряды. Но тут вновь встал Генрици.
– Как вы не понимаете, – сказал он с какой‑то особой горечью, – как вы не понимаете, что ваш сепаратный антисемитизм только губит дело… Современному антисемитизму нужна централизация… Единство… Ведь ради этого мы и собрались на международный конгресс… Как же вы намерены объединить антисемитов всех стран в их борьбе с опасным, коварным и объединенным еврейским врагом, если вы вносите раскол в ряды собственных немецких антисемитов.
– Правильно! – раздалась короткая, как выпад рыцарского кинжала, реплика, и я узнал человека, который ее произнес. Это был Виктор Иштоци, руководитель делегации венгерских антисемитических форейнов, на мой взгляд, самая замечательная, сильная и высокая личность из всех, собравшихся на конгрессе. Прекрасного роста и сложения, атлет, но с кротким и мягким выражением лица, уступчивый и легко соглашающийся со всем, что не касается его главной идеи, а относительно нее непоколебимый и непреклонный – Иштоци страшнейший из врагов, которого имеют евреи.
Венгерские, или, как они себя именуют, народные антисемиты, также представляли левую сторону конгресса, может, не такую крайнюю, как государственные, имперские социалисты‑антисемиты, однако в ряде пунктов полностью с ними солидарные. Впрочем, есть и важный момент, в котором они расходятся. Будучи интернационалистами в вопросах антисемитической борьбы, они в то же время федералисты, даже националисты в государственном устройстве. Они выступают за отделение Венгрии от Австрии, в чем у них резкие разногласия с австрийскими антисемитами. В вопросах сохранения прав мелких немецких государств они более солидарны с Пинкертом, чем с Генрици. Генрици знает, что находится на самой крайней позиции и в вопросах антисемитической борьбы, и в вопросах социализма, и в вопросах государственного устройства и что об устойчивых союзниках по всем пунктам не может быть и речи. Тем не менее он продолжает твердо стоять на своем.
– Мы разделяем полностью взгляды имперского правительства Бисмарка, – сказал Генрици, – по вопросам централизации и понимаем его недоверие к реформерам по поводу того, что центр движения находится вне Пруссии и стремится к федеративности. Но мы склонны к национальной централизации не в интересах сохранения капиталистического режима, слишком связанного с еврейским банковским капиталом, а в интересах социализма… Мы открыто предлагали прусскому царскому дому в интересах германской нации социальную диктатуру в Германской империи. Несмотря на то, что нам грозит запрет оевреившегося бундесрата, этой продажной формы еврейского парламентаризма, мы говорим: в случае несоответствия наших идей с идеями прусского царского дома мы будем искать орудие этой диктатуры в другом месте…
После этих слов Генрици в пивном зале наступила тишина. Так крайни, так предельны, так искренни, так, может быть, преждевременны были страстные слова Генрици.
– Может быть, вы, – сказал Купец, назвав меня по имени‑отчеству, – неточно перевели?
Забыл сообщить, что я тихо, чтоб не мешать остальным делегатам, переводил речи, параллельно их стенографируя, поскольку Купец вовсе не знал немецкий язык, а Надежда Степановна знала нетвердо, несмотря на то что жила уже год в Дрездене.
В тишине, наступившей наподобие шока после предельных слов Генрици, встал человек, в котором даже издали можно было узнать пруссака, и сказал тихо, но твердо:
– Если подобные антиправительственные речи будут продолжаться, мы покинем конгресс.
– Придворный проповедник Штеккер, – прошептал мне Лацарус, мой добрый проводник.
Штеккер представлял правую сторону конгресса. Имея широкие связи с консервативными аристократическими кругами, поддержанный прусской аристократией и двором, он проповедовал идеи христианского социализма и именовал себя политическим антисемитом.
– Мы тоже не разделяем взгляды канцлера Бисмарка на еврейскую проблему, – сказал Штеккер, – но это не значит, что антисемитизм как орудие самозащиты немецкого народа должен быть отдан в руки революционным смутьянам, которые используют его как способ для достижения собственных честолюбивых целей… Мы еще раньше реформеров начали говорить и писать против евреев, в которых видим главных виновников социального и нравственного разложения германского государства и германского народа. Но нам непонятен страх реформеров перед адресованными им упреками в том, что они служат правительственным целям. Мы тоже, как и реформеры, стоим на позициях мирной, не революционной пропаганды антисемитских идей, и с этой целью нами еще в 1878 году была создана «Христианско‑социальная партия». Но если острие этой пропаганды реформеры направляют в народные массы, которые политически невежественны и инертны, то острие нашей антисемитской пропаганды направлено к правительству, ко двору, к нашему высшему культурному аристократическому сословию…
– Которое все более связывает себя с еврейским капиталом, – бросил с места Генрици.
– Именно поэтому наша антисемитская пропаганда должна быть усилена, – ответил Штеккер. – Мы должны объяснить канцлеру, что его ошибочная еврейская политика рано или поздно превратит Германию в Палестину без пальм… Наш идеал – это осуществление идей социализма посредством союза с христианством… Это весьма высокий идеал… Нельзя отрицать, что первые христиане и были первыми, до сих пор самыми совершенными социалистами…
– Но возможно ли подобное возвращение на восемнадцать веков назад, – язвительно заметил Генрици, – тем более без веры в близкий конец мира. Вот что кажется сомнительным…
– Более всего, – сказал Пинкерт, – вредит вам, господин Штеккер, и вашим приверженцам не идея возврата к первобытным христианам, а ваше желание играть политическую роль и приобрести влияние на имперское правительство. Желание, которое подчиняет вас этому правительству и заставляет вас терять ту независимость и свободу, которую, я считаю, сохранили мы в нашей мирной антисемитской пропаганде. И нам понятно, почему вы с такой неохотой явились на конгресс. Впрочем, я рад вас приветствовать, ибо международному антисемитизму ценны все взгляды и все его оттенки.
Было на этом первом заседании конгресса еще несколько выступлений, менее значительных, в основном в той или иной форме повторявших и варьировавших уже высказанные основными ораторами идеи. Политический спектр конгресса, таким образом, следующий: правая сторона – «Христианско‑социальная партия» Штеккера, или так называемые политические антисемиты. Центр – Deutsche Reformpartei Пинкерта, так называемые экономические антисемиты. На левой стороне венгерский антисемитический форейн Виктора Иштоци – народные антисемиты. Идеи Иштоци искусно поддерживает Иван Шимони, чрезвычайно живой, деятельный, многосторонне образованный и начитанный. Кстати, в вопросах антиеврейской социалистической культуры он является последователем Евгения Дюринга, что сближает его с Генрици. Активным деятелем венгерских антисемитов является и Оноди, самый молодой из венгерских депутатов и представляющий в венгерском парламенте Тиса‑Эслар, ту местность, где евреями было совершено ритуальное убийство венгерской девушки Эстер Шолимоши. На крайне левой стороне – имперские, или государственные, социалисты, Staats‑Sozialisten Генрици.
Между многочисленными германскими антисемитами и блестяще представленными венгерскими антисемитами антисемиты австрийские и малочисленны, и незначительны. Несколько выделялся меж ними Цербони, секретарь единственного австрийского реформ‑форейна и издатель двух маленьких газет.
– В Австрии евреи слишком могущественны, – сказал мне впоследствии за кружкой пива Цербони, – мало кто решается восстать против них… Вена вообще их центр, они составляют двенадцать процентов населения.
– Подобные суждения, – сказал я ему откровенно, – не делали бы много чести мужеству жителей Австрии. Но я сомневаюсь в их полной верности. Я знаю, что многие славяне австрийские и большая часть консерваторов‑немцев постоянно жалуются на евреев, союзников австрийских немцев‑либералов.
Цербони лишь вздохнул тяжело, но ничего мне не ответил.
Кроме этих национальностей было еще два бельгийца, один голландец, один француз, американец из Канады, о котором я уже упоминал, и мы – пять русских делегатов.

IV

– Это не антисемитический конгресс, а какая‑то синагога, – сказала мне сердито милая наша Надежда Степановна, когда после закрытия заседания мы вышли из пивной и пошли по узким улицам к Цвингеру, ибо намеревались перекусить по дороге и успеть в королевскую картинную галерею, которая закрывалась в три часа дня.
– Да, это вам не зал литературного собрания в Москве, – язвительно заметил Павел Яковлевич.
– Я понимаю Надежду Степановну, – поспешил я замять назревавший очередной скандал между гражданскими супругами, – нам, русским, трудно сразу согласиться с подобным европейским демократизмом в обсуждении проблемы.
– К тому ж немецкий ум хоть и глубок, но все‑таки тяжеловесен и неповоротлив, – добавил Путешественник.
– А по‑моему, все они евреи, – сказала Надежда Степановна, – их антисемитизм напоминает мне попытку сорвать с себя маску, которая надоела и мешает. Но сорвать они ее могут только с собственным лицом. Да и вообще весь их немецкий ученый антисемитизм я отдам за простое ясное понимание нашего русского мужика, который твердо знает, что «жиды Христа распяли».
– Все обстоит не так просто, – сказал я как можно мягче, чтоб не обидеть вспыльчивую Надежду Степановну, – передовая западноевропейская антисемитическая мысль XIX века именно в науке видит опору современного противоеврейского движения… Это, конечно, не исключает простого народного понимания проблемы, но не как ведущий элемент современного антисемитизма.
– Ах (она назвала меня по имени‑отчеству), вы всегда говорите так мудрено, что мне иногда кажется – и вы не без прожиди, – она засмеялась. – Впрочем, вы ведь социалист… Ведь социалист? А все социалисты, я уверена, с прожидью.
– Вот в этом ваша главная ошибка, – ответил я, – милая Надежда Степановна, социализм не так страшен. Это жупел, которого пугаются купчихи, извините меня за грубое сравнение. Социализм не имеет ничего общего со сквернословием и мерзостью, которые вносит в него еврейский либо объевреившийся элемент. Мне понятно, почему поднялся в зале суда ропот возмущения, когда цареубийца Желябов произнес: «Я русский». Социализм – это невинный крайне полезный уголь, который опасен и взрывчат только в соседстве с серой и селитрой.
– Но зачем же нам выдумывать нечто новое, какой‑то безопасный полезный социализм, – сказала Надежда Степановна, – если у нас уже есть христианство… Все эти разговоры только губительны для нашей души. Вот сегодня 17 сентября, для вас это день открытия конгресса, а чем именно велик этот день, вы не знаете – ведь это день Воздвижения святого креста на Руси, этот день надо проводить в церкви, а не на конгрессе.
– А мне как раз видится большой смысл, – поддержал меня Павел Яковлевич, – что именно в день святого креста открылся международный конгресс, направленный против евреев, врагов этого святого креста.
– Да и вообще, – продолжал я развивать свою идею, – христианство отличается от социализма только способом, но не целями. Христианство признает исторический строй общества греховным, социализм – аморальным. Христианство стремится преобразить его силой любви и добра, социализм – силой разума, мерами экономическими, законодательными.
– Но разум всегда против страсти, – заметила Надежда Степановна, – и потому стремления социализма плодотворными быть не могут. Однако при известных обстоятельствах, я признаю, намерения его могут быть хороши.
– Иное дело иудаизм, – добавил Павел Яковлевич, – стоит раскрыть Библию и прочесть историю Иакова‑Израиля, чтоб убедиться: это и антихристианское, и антисоциалистическое учение. Тут и цели неплодотворны, и намерения дурны.
– Слава богу, – сказал я, – что вы хоть намерения социализма признали хорошими. Но так уж ли он неплодотворен? Все великие реформаторы, старавшиеся водворить большую равномерность меж сословиями, были по сути социалисты… Я считаю, что и манифест от 19 февраля 1861 года был величайшим социалистическим актом нашего государя‑мученика.
– Ну это уж вы слишком, – заметил Павел Яковлевич. – Согласен, социализм процветал еще со времен Платона, но измышления его смешны и ребячливы.
– За исключением, может быть, социализма Фурье, – добавил Путешественник.
– Ну пусть, – все более распалялся Павел Яковлевич, – дарю вам вашего Фурье. Но и Фурье не хотел знать историю, не хотел знать природу человека.
– Я сам не менее вашего христианин, – втянулся в нервный спор всегда рассудительный Путешественник, – однако для объективности скажу – вы дурно читали Фурье.
– Я внимательно читал Фурье, – перебил Павел Яковлевич, – это глупо, то, что он сочинил… Глупо, но вызывает сочувствие и уважение. Человек хлопочет не о себе…
– Господа, – пытался я утихомирить страсти и внести ясность, – мы ведь договорились: социализм – это полезный, невинный уголь, он становится опасен в соединении с серой, с селитрой. Дьявольская сера – это еврей, это хуже, чем сифилис в телесной среде. Еврей вступает в брак с невинным полезным социализмом и превращает его в Мессалину, более того, в Мегеру…
– Если то, что вы говорите, правда, – сказала Надежда Степановна, – то это правда только для нашей Руси… Это у нас еврей изнасиловал невинный русский социализм… На Западе социализм сам бросился в объятия к еврею… О Европа, окаянная ненавистница славян… Англия, отвратительная, предательски‑барышная… Немцы, которые помогали туркам лить потоки родной славянской крови. Потоки, которые должны были омыть, но не омыли наши души от многих скверн нашего материализма, неверия, безбожия… Разве можно надеяться, что Европа поможет нам, русским, избавиться от еврейской саранчи. Ведь именно Европа у нас ее и распространила.
– Это вы верно изволили заметить, – произнес молчавший всю дорогу Купец. – Именно так и было в газете сообщено: «В настоящее время на Нижегородской ярмарке имеется до двух тысяч голов этой пархатой саранчи». – Купец засмеялся. – Язвить, конечно, можно, но весь западный край в руках этой саранчи. А почему? Помощи от русской власти нет русскому купцу… Понадобилось, например, вам купить несколько пар манжет или воротничков, обойдите все магазины, нигде не найти чисто льняных… Либо бумага, либо мадеполам. По льну нас еврей обойти не может, а по мадеполаму обходит.
– Так ведь дороги ваши льняные манжеты, – заметил Путешественник, – вот русский покупатель и идет к еврею. Вы б сами научились мадеполамом торговать.
– Это мы‑то, – сердито сказал Купец, – мы испокон века лен продаем, а вы нам предлагаете грубый, плохой выделки мадеполам. Heт, тут нужны антиеврейские законы. В России только русский должен иметь право на торговлю.
– Ну тогда уж вы, русские, сорвете с нас, русских, три шкуры, – добродушно засмеялся Путешественник. – Например, блюдечко икры на Нижегородской ярмарке стоит 75 копеек, тогда как весною за эти деньги можно купить фунт, а то и полтора икры… Вся торговля икрой в русских руках, вот вы и назначаете цену.
– Вопрос не так прост, как вам кажется, – сказал я. – Очевидно, истина лежит где‑то посередине между вашими суждениями. Думаю, что вопросы экономики будут играть важную роль на нашем конгрессе, когда закончится общая дискуссия по организационным вопросам… Хочу лишь предварительно заметить, что в политической экономии основоположника научного социалистического антисемитизма Дюринга об этой проблеме говорится весьма подробно, когда речь идет о производстве и распределении в будущем социалистическом обществе и взаимоотношениях между производителем и потребителем.
– Ах, не верю я вашему Дюрингу, – сказала Надежда Степановна. – Какое‑нибудь очередное европейское жульничество против нас, славян.
– У вас нехорошее состояние духа, Надежда Степановна, – сказал я, глядя на ее воспаленное, покрытое нездоровым румянцем лицо. – Да и у Павла Яковлевича усталый вид. Я по себе знаю, что от усталости человека все может печалить и раздражать.
– Уже третий день нет писем из Ялты, от Марьи Васильевны, – призналась Надежда Степановна. – А ведь сейчас осень, возможны обострения. Да и вообще день сегодня прекраснейший, светлый, теплый, жизнь идет, а что душа вносит в нее…
– Пойдем действительно отдохнем, Надя, – сказал Павел Яковлевич и взял ее об руку. – В картинную галерею уж в другой раз попадем.
– Да, да, – сказала Надежда Степановна с какой‑то виноватой улыбкой, – я немного устала, хочется поваляться на диване, подремать и помечтать о моих дочерях. Дочери мои сейчас в Харькове, гостят у брата моего Ивана Степановича… Я совершенно начинаю забывать их лица… И вообще я дурная мать… Господь да благословит, Господь да помилует, Господь да управит пути их пред лице свое, – она перекрестилась торопливо и неистово.
Мы смотрим Павлу Яковлевичу и Надежде Степановне вслед, пока они не скрываются в глубине узкой дрезденской улочки.
– Какие замечательные русские люди, – сказал Путешественник, – они красивы даже в слабостях своих. И раз уж мы здесь с определенной целью, то хотелось бы чисто научно сравнить этот тип русского, славянского, арийского человека с евреем, с семитом, меркантильным и рациональным… Дарвин предсказывает, что человечество по закону наследственности должно со временем остаться без левой руки, деятельность которой все более атрофируется. Евреи в организме человечества – все та же левая рука, евреев ждет и физическое, и психическое вырождение.
– Вот эту интересную мысль вам и следует высказать на конгрессе, – заметил я, – пора уже нашей русской делегации заявить о себе… Пора наконец действительно показать, что в противоеврейском международном движении мы, русские, не подмастерья и не безгласные ученики.
Разумеется, в этот день мы уже в картинную галерею не попали. Слишком велика была затрата физических и духовных сил. Да и времени на ее осмотр оставалось мало, ибо, напоминаю, закрывалась она в три часа дня.

V

18 сентября 1882 года было днем, когда разные группировки устами их вождей начали излагать свои взгляды на программу движения. Первым выступил вождь реформеров Пинкерт с изложением своего программного обращения к народу под названием «Чего мы хотим?». Вот краткое конспективное изложение этого документа:
«Мы хотим фактического для всех равного права, которое нам было обещано, но не предоставлено так называемыми либералами, истинной свободы вместо ее ложной внешности, истинной справедливости для малых и больших, устранения привилегий движимого крупного капитала, покровительства государства для экономически слабого против давления со стороны сильного и могущественного (в этом месте наш Купец зааплодировал), равного участия в законодательстве всех питающих (nährenden) классов с потребляющими, возвращения к порядку, нравственности и религии, одним словом, нравственного возрождения. Кто хочет противодействовать лживости и продажности значительной части нашей ежедневной печати как главной причине лености мысли, застоя и разврата всех классов населения, кто еще не потерял своего мужественного сознания в грязном реализме и эгоизме нашего времени, у кого есть достаточно души, чтоб чувствовать себя частью целого, кто думает о будущем своих детей, тот будет, почти должен быть нашим поборником в борьбе за священные права народа и противником чересчур развившегося влияния и преобладания чуждого, более и более высасывающего элемента, который никогда с нами не сольется и не желает слиться».
Едва Пинкерт окончил чтение своей программы, как порывисто встал Генрици. Этот пламенный политический оратор с первых же слов и первыми же острыми жестами, сопровождавшими его слова, как бы отбросил и разорвал чуждый ему документ.
– Господа, – сказал он, – теперь вы понимаете, почему я и мои сторонники в прошлом году на съезде реформеров голосовали против этой программы. Да можно ли назвать политической программой этот полный литературных красот фельетон, в котором нет к тому же ни одного конкретного предложения, где ничего не названо своим именем, где лишь сплошные намеки, где расплывчатость и неопределенность являются главным методом в изложении мысли? Кому адресован этот документ? Может ли он тронуть сердце фабричного рабочего, крестьянина, мелкого чиновника? О капитализме в нем лишь сказано, что следует устранить привилегии движимого крупного капитала и нужно покровительство государства для экономически слабого. Здесь, очевидно, намек на то, что евреи действуют главным образом в сфере банковского движимого капитала. Опоздали, господин Пинкерт, евреи давно уже выступают в качестве совладельцев и недвижимого крупного капитала, который вы в своей программе оставляете в их полное распоряжение. Да и вообще евреи прямо нигде не упомянуты в программе, а лишь стыдливо названы «чуждым и высасывающим элементом». Более того, в завершение своей программы господин Пинкерт жалуется на то, что евреи не желают с нами слиться. Нет, господин Пинкерт, это мы, арийские народы Европы, не желаем с ними слиться.
После этих слов Генрици раздались бурные аплодисменты большей части пивного зала. Иван Шимони в короткой реплике с места заявил:
– Венгерские антисемиты полностью поддерживают государственных социалистов‑антисемитов в их стремлении сразу войти в глубину еврейского вопроса и выяснить для публики все его значение.
– Еврейский вопрос, – продолжал Генрици, выждав, пока шум в зале утихнет, – еврейский вопрос – это вопрос не религии, а расы, – в этом месте он снова сделал характерный для него короткий острый жест рукой, выбросив ее вперед и как бы подчеркивая сказанное, – все проистекающие для нас от евреев неудобства и опасности суть прежде всего рефлексы характера чуждой нам расы. Поэтому наше спасение только в полном выделении, я повторяю, – в полном выделении евреев из нашего государственного и общественного организма.
Снова пивной зал разразился аплодисментами. Однако сразу же за этими словами встал Штеккер, консерватор, правый политический антисемит и берлинский придворный проповедник.
– Мы, христианские социалисты‑антисемиты, – сказал он, – выступаем против обсуждения конечных целей нашего движения и за достижение целей ближайших, реальных. Вместе с тем мы согласны с господином Генрици, что предложенная от имени реформеров господином Пинкертом программа слишком расплывчата и неопределенна. Мы хотим предложить конгрессу свои программные тезисы умеренного характера, которые не могли бы встретить противодействия со стороны правительства, а давали бы возможность на этом базисе открыть дружную и согласную антиеврейскую пропаганду. Но не следует ничего предпринимать, чего бы нельзя было исполнить. Политика – наука возможного. Несправедливо и опасно ставить движение на почву расовых различий. Это не мешает составить в защиту христианских народов противоеврейский союз, однако не нужно забывать, что евреи, как и мы, принадлежат к человечеству.
– А мы убеждены, – произнес твердо Генрици, – что ваши попытки оставить антисемитское движение на религиозной почве вызовут мало сочувствия вне клерикальных кругов. Не в сфере религии сталкиваются евреи с неевреями и проникают в быт последних. Борьба идет совсем на другом поприще и о благах совсем иного рода. Я убежден, что в нашем движении все более будет преобладать расовая точка зрения, которая впервые была выставлена Евгением Дюрингом, значительнейшим и самостоятельнейшим из новейших мыслителей Германии, и им обработана со свойственной ему последовательностью и всесторонностью…»

* * *

После подобной характеристики, данной Евгению Дюрингу активным последователем его расовых взглядов, есть смысл прервать чтение записок, чтоб поближе познакомиться с нашим героем. С дюрингианством как с новой, всеобъемлющей системой расовой философии, расовой политической экономии и расового социализма мы познакомимся по ходу конгресса, когда ораторы будут затрагивать тот или иной конкретный вопрос, опираясь главным образом при этом на антисемитский нигилизм, то есть на обвинение в адрес евреев. Но мы каждый раз при этом будем требовать от них положительных расовых идеалов, лежащих вне еврейской проблемы и за ее пределами. То есть не только какие права они стараются отнять у евреев, но и какие права при этом они предлагают неевреям. Это тем более интересно, что в XX веке государственный социалистический антисемитизм в открытой ли, завуалированной ли форме возобладал как раз в тех странах, где были в конце ХIХ века заложены его теоретические основы. И, главным образом, среди феодальных наций с антикапиталистическим сознанием.
Но вернемся к личности Евгения Дюринга (Dühring). Родился в 1833 году. После краткой службы по судебному ведомству оставил ее вследствие развития слепоты. В 1864 году стал приват‑доцентом Берлинского университета. Мы уже знаем, что спустя несколько лет он был изгнан из университета за клевету на Гельмгольца, открывшего закон о сохранении и превращении энергии. После этого Дюринг поселился в маленьком городке около Берлина, где продолжал свои философские и естественноисторические труды, с основами которых нам придется ознакомиться по ходу конгресса. В противовес Канту создал «философию действительности» и объявил себя философом действительности, то есть черпающим знания на основе опыта из окружающей жизни. При этом мораль и нравственность, которая в его социалистической расовой теории играет ведущую роль, он выводит из инстинктов, естественно, из собственных инстинктов. Идеалом является свободное общество, которое сменит собой современные государства, как основанные на принуждении. В этом будущем обществе будет над всем господствовать общее благо. «Общее благо» – очень интересный морально‑социалистический термин, – которому будут подчинены все отношения производства и обмена, благодаря чему явится «полное облагораживание жизни». Как именно произойдет это «облагораживание жизни», мы поймем, когда будем касаться конкретных идеалов социалистического антисемитизма. Заметим лишь, что насилие Дюринг считал основным фактором исторического развития и из всех видов насилия признавал первенствующее значение за политическим насилием. В год открытия международного антисемитического (как они выражались) конгресса, на котором он лично не присутствовал, но в качестве святого духа расового социализма витал под сводами исторической пивной, Дюринг написал автобиографию под характерным названием «Дела, жизнь и враги». Кто же эти враги, помимо евреев и кошек? Причем кошек он настолько ненавидел, настолько использовал их образ, который считал символом фальши, в обличении своих врагов, что Энгельс даже заметил: «По Дюрингу, следует лишить дьявола рогов и копыт и наградить его зелеными глазами и когтями, а Мефистофелю у Гете следовало бы вместо оборотня‑черного пуделя использовать оборотня‑кошку». Отнесем, однако, ненависть господина Дюринга к кошкам в область «личных причуд», как выражается Энгельс, когда речь идет о ненависти социалиста Дюринга к евреям. Коснемся более конкретных врагов господина Дюринга. Ведь пословица:«Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты» будет справедлива и в ином звучании: «скажи, кто твой враг, и я скажу, кто ты».
В главе «Что обещает г‑н Дюринг» Энгельс пишет: «Он (Дюринг) провозглашает себя, таким образом, единственным истинным философом настоящего времени и “обозримого” будущего. Кто расходится с г‑ном Дюрингом, тот расходится с истиной. Немало людей еще до г‑на Дюринга думали о себе в том же духе, но, за исключением Рихарда Вагнера, самомнением, но не талантом которого Дюринг обладал, он, пожалуй, первый, кто, нисколько не смущаясь, говорит так о самом себе. Философия г‑на Дюринга есть “естественная система или философия действительности”… Действительность мыслится в этой системе таким способом, который исключает “всякое поползновение к какому‑либо мечтательному и субъективно ограниченному представлению о мире”. Таким образом, философия эта такого свойства, что она выводит г‑на Дюринга за границы его личной субъективной ограниченности, которые он сам не может отрицать. Это, разумеется, необходимо, чтоб он мог установить окончательные истины в последней инстанции, хотя мы все еще не уразумели, как должно совершиться это чудо».
Теперь, поняв позицию г‑на Дюринга, отчасти изложенную им самим, отчасти прокомментированную Энгельсом, перейдем к тем, кто угрожает этой позиции и ее автору. Сама философия действительности расового социалиста, как мы уже говорили, была создана в противовес Канту. История в Берлинском университете с Гельмгольцем тоже нам известна. Далее «лишенный всяких честных убеждений Лейбниц…». «Дикий бред и нелепый пустой вздор неких Фихте и Шеллинга…» «Горячечные фантазии, которые увенчал некий Гегель посредством своей ненаучной манеры и неудобоваримых идей…» «Дарвинистская полупоэзия и фокусы с метаморфозами, с их грубой, чувственной узостью понимания… Дарвинизм представляет собой изрядную дозу зверства, направленного против человечности…»
Здесь мы имеем налицо гуманизм расового социалиста Дюринга. Кстати, из социалистов Дюринг более или менее признает коммунаров 1871 года, и в этом есть известный смысл, который станет понятен, когда мы доберемся до конкретных представлений Дюринга о практическом социализме… Но Сен‑Симон «страдал религиозным помешательством». Когда же речь заходит о Фурье, то нам становится ясным, что Дюринг о нем еще худшего мнения, чем Павел Яковлевич, русский провинциал‑антисемит. «Эта детская головка… Этот идиот – вдобавок даже и не социалист. В нем нет и кусочка рационального социализма…» Роберт Оуэн «имел тусклые и скудные идеи», Лассаль – «наш иудейский герой, памфлетный писака», Маркс – «узость взглядов… хаос мыслей и стиля… дикие концепции, которые в действительности являются лишь ублюдками исторической и логической фантастики… мерзкие приемчики… гнусно… шуточки и прибауточки с претензией на остроумие… китайская ученость… философская и научная отсталость…».
Эти, как выразился Энгельс, «любезные ругательства» можно было бы продолжить, но, пожалуй, ограничимся уже имеющимися. Они вполне характеризуют личность, мировоззрение и литературный стиль того, кто назван на конгрессе государственным социалистом‑антисемитом Генрици «значительнейшим и самостоятельнейшим мыслителем Германии». Добавим лишь, что мнения Дюринга о Гете мы коснемся, когда специально будем разбирать представления философа действительности об антиеврейской социалистической культуре.
Относительно же взаимоотношений между расовым и классовым социализмом, о которых мы уже говорили и о которых еще будем говорить, следует заметить: основополагающий момент обоих социализмов – противоречие между трудом и капиталом. Просто расовый социализм придает капиталу расовые еврейские черты. Правда, понимание исторических процессов и метод обоих социализмов совершенно противоположен, но тем не менее полемика между ними обнаруживает и сходство в ряде крайних случаев. Мы увидим, что некоторые отрывки социалистических воззрений Дюринга, которые с насмешкой цитирует сам Энгельс, являются глупыми пародиями Дюринга на ряд собственных мыслей Энгельса. Это станет особенно ясным, когда мы коснемся понимания обоими социализмами прибавочной стоимости как основы капиталистической эксплуатации. Но это уже в следующей нашей встрече с Дюрингом, которую любезно для нас организует Фридрих Энгельс. Теперь же вернемся опять к запискам русского социалиста‑антисемита, то есть в зал конгресса.

VI

«Меж двумя резко проявившимися мнениями, а именно Штеккера и Генрици, примирителями явились спокойные и практичные реформеры. Господин Пинкерт заявил:
– Чтобы здесь собравшимся не расходиться в две стороны, следует принять общий базис.
Но едва господин Штеккер начал читать свои тезисы, как с первых же фраз самого заглавия тезисов возникли разногласия.
– Тезисы Дрезденского международного конгресса для конфиденциального обсуждения еврейского вопроса, – торжественно, как на церковной проповеди, прочел Штеккер.
– Отчего же этот канцелярский термин «конфиденциальный?» – насмешливо заметил Генрици. – Уж лучше сказать дружеского, интимного (vertraulich) конгресса, – и тут же став серьезным, он сказал: – Я категорически против такого определения нашего конгресса… Мы собрались тут не для дружеских бесед, а для открытого обращения к арийским народам с призывом усилить борьбу против еврейского врага…
Тут же в дело вступил примиритель Пинкерт.
– Конфиденциальный означает непубличный в том смысле, что в целях предосторожности на конгресс не допущены представители прессы, в большинстве своем подкупленной евреями.
После этого разъяснения Штеккер начал непосредственное чтение тезисов по пунктам.
– Пункт первый, – торжественно произнес он, – настоящее положение евреев составляет для них самих, как и для всех культурных наций, серьезную опасность, для некоторых же народов оно уже ныне источник материальной и нравственной порчи. Международное соглашение в видах устранения пагубного еврейского влияния – неотложная задача христианского мира. Пункт второй: еврейский вопрос – это вопрос всемирный, культурно‑исторического, политического, так же как и социально‑экономического характера.
– Я возражаю, – заявил Генрици, – против пункта первого отчасти, а против пункта второго вообще… В пункте первом сказано: «Настоящее положение евреев составляет для них самих, как и для всех культурных наций, серьезную опасность…» Этим, во‑первых, наглое торгашеское еврейское племя приравнено к культурным нациям. Во‑вторых, их положение для них самих пагубным не является, наоборот, именно такое положение дает им возможность вести приятное для них паразитическое существование. Тут лишний раз дает себя знать фальшивый тезис правых политических антисемитов: евреи хоть и дурны, но вместе с нами принадлежат к человечеству… Нет, господин Штеккер, евреи уже давно вне семьи культурных народов, да и вообще вне человеческой семьи. Даже дикий папуас нам более близок, чем они. Это болезненный нарост, который хирурги удаляют, чтобы не погиб организм.
– Я согласен с господином Генрици, – неожиданно произнес Путешественник (неожиданно в том смысле, что это был первый случай выступления на конгрессе русского делегата). – Дарвин предсказал, что человечество по закону наследия должно остаться со временем без левой руки, деятельность которой все более атрофируется. Евреи в организме человечества – это все та же левая рука. Как вывел их Тит в недобрый час из Иудеи, так они скитаются, окруженные общей ненавистью народов. Человечество поняло: евреи – паразиты в их семье, они ничего не внесли в общечеловеческий труд.
– Вы предлагаете новую редакцию? – мягко спросил Пинкерт.
– Я, собственно, ничего не предлагаю, – как‑то растерянно произнес Путешественник, – я высказываю свое мнение… (Вот где сказывается отсутствие опыта выступлений на международных публичных конгрессах.)
– Мы, – тут же пришел на помощь Путешественнику Генрици, – мы, то есть я и господин русский делегат, предлагаем следующую редакцию. Пункт первый: положение евреев представляет для всех культурных наций серьезную опасность… И далее по тексту… В пункт второй должен быть внесен вопрос расы. А именно: еврейский вопрос составляет в своем полном объеме исключительно расовый вопрос.
– Нет, – заявил Штеккер, – против такого изменения мы будем категорически возражать. Это антихристианская точка зрения. Мы могли бы лишь согласиться с поправкой о пагубности еврейской религиозной идеи, о пагубности Талмуда. Что касается первого пункта, то он сформулирован с учетом легального характера наших тезисов, которые могли бы быть одобрены правительственными умеренными кругами.
Вмешался согласитель Пинкерт. Общими усилиями первый пункт был лишь слегка подредактирован. Второй был отчасти сформулирован по‑новому, а именно: «Еврейский вопрос хоть и порожден племенными и вероисповедными особенностями евреев, однако в полном своем проявлении не есть исключительно расовый или исключительно религиозный вопрос…» И далее по тексту. Генрици хоть и не был удовлетворен, однако все ж в тезисы ему удалось внести слово «расовый», и это уже была в некоторой степени небольшая, но победа антисемитизма научного, социалистического над антисемитизмом религиозным, придворным, который всякий правительственный чиновник может вести на поводке.
Пункт третий тезисов в целом был принят единогласно: «Преобладание евреев, вне соотношения с их численностью и нисколько не происходящее от их высшего дарования, основано на безграничном, часто бессовестном приобретении и употреблении денежной силы». Также единогласно была принята к третьему пункту поправка Ивана Шимони, идеолога венгерских антисемитов: «…  основано на общей враждебности евреев к христианскому строю и быту». Но вторую половину поправки: «…  основано на неудовлетворительности наших настоящих общественно‑политических условий» пришлось опустить, ибо против нее Штеккер возражал категорически.
Пункт четвертый: «Соединенные меж собой общим происхождением, языком, религией, характером и стремлениями, замкнутые как каста в своей среде посредством брака только между собой, законом о пище и об очищении, евреи, независимо от того, где б они ни жили, к какому бы государству ни принадлежали, составляют одну еврейскую нацию, предназначенную по обещаниям их религии всегда оставаться отдельною. Поэтому они не могут никогда, оставаясь евреями, сделаться органической частью какой‑либо христианской нации».
– В пункте четвертом, – заявил Генрици, – хоть и даны правильные религиозно‑этнографические характеристики евреев, используется в то же время ненаучный термин – «еврейская нация». Евреи в каждой стране образуют не народ и не нацию, а одну из местных религиозно‑этнических групп, которые и в этом своеобразии объединяет в расу их общее паразитическое эксплуататорское существование. Я еще коснусь в дальнейшем этой проблемы.
Тут встал пастор Толлора (De La Rue), который сказал:
– Несправедливо, однако, забывать о существовании среди евреев культурной прослойки, всячески стремящейся к христианскому мировоззрению и презирающей Талмуд.
И тогда Виктор Иштоци, этот вождь практического антисемитизма, этот герой международного антисемитического движения, который почти еще не выступал, но, чувствовалось, копит силы к чему‑то решительному и необычному и каждая реплика с места которого была великолепна, произнес:
– Либеральные евреи (Reformjuden), хоть и отличаются в частностях от массы своего народа, не отделяются от нее по общему характеру своей жизни и деятельности. Стремление же к разложению и подчинению себе христианского мира у них более сознательно и потому более опасно.
– Предлагаю включить эти замечательные слова, – блестя темными своими глазами, произнес Генрици, – в четвертый пункт полностью.
Штеккер не возражал, и, благодаря столь замечательной поправке Виктора Иштоци, четвертый пункт по сути стал центральным в программных тезисах. Пятый пункт был принят единогласно и без всяких поправок: «Эмансипация евреев в смысле не только равной правоспособности, но и полного гражданского и политического равенства – противоречие с сущностью еврейства, так же как и с идеей христианского государства. Она была глубокой и пагубной ошибкой. Начальнические должности не могут быть даваемы евреям, равно как и учительские места в христианских школах».
Шестой пункт вызвал, однако, вновь острую полемику между правыми и левыми антисемитами и в окончательной редакции, по сути, принадлежал не столько Штеккеру, сколько Генрици: «Представители бездушной денежной силы и часто эксплуататоры чужого труда, мало участвуя в производительной работе и сопряженных с ней общественных обязанностях, евреи составляют в нашу эпоху, дошедшую до кризиса ожесточенной борьбы между трудом и капиталом, социальную опасность первой степени (тут следует уже вставка от Штеккера) тем более, что вследствие свойственного им отрицания основания христианского государства они принимают участие во всяком движении, против него направленном».
Со второй половиной тезисов Штеккера Генрици согласился полностью: «Финансовое могущество еврейства, их биржевая деятельность – корень пагубного направления финансов и торговли. Их влияние на промышленность и ремесла через монополизирование торгового посредничества – основание разнообразных народных бедствий». Но при этом Генрици предложил дополнение, выделив его в особый седьмой пункт: «Вредные последствия еврейского влияния в торговле, промышленности и сельском хозяйстве должны быть устранены посредством закона, ограничивающего могущество капитала». Этот пункт был принят с дополнением Штеккера: «Христианам следует по возможности заводить деловые отношения только с христианами».
После принятия шестого и седьмого пунктов тезисов Генрици обратился к председательствующему Пинкерту с заявлением, что, считая эти пункты крайне важными, он просит конгресс позволить ему изложить взгляды государственных социалистов‑антисемитов на проблемы труда и капитала и посредничества меж ними в том плане, как они развиваются в теоретических трудах вождя расового социализма Евгения Дюринга. Такая возможность Генрици была предоставлена, даже его постоянный противник Штеккер голосовал «за».
– Господа, – начал Генрици свою центральную речь на конгрессе, свою речь‑программу, – господа, прежде всего я хотел бы сказать про прародителя капитализма. Это безусловно либерализм, возникший в результате Французской революции. Мы не можем осудить либерализм полностью и безоговорочно, он дал немало блестящих плодов, от которых человечеству трудно будет отказаться. Один из наиболее ценных плодов либерализма – это социализм, это, кроме того, свобода движения мысли, личная самостоятельность и предприимчивость. Однако либерализм, родив доброе, продолжал жить, и, как это бывает со всем, что живет слишком долго, либерализм этот начал сеять зло и давать плоды отрицательного характера. Разрушая устаревшую политическую и социально‑экономическую организацию, либерализм этот не создал новой. Он освободил личность, но не обеспечил ее существование. Преобразившееся под влиянием начал либерализма европейское общество второй половины XIX века утратило почти все связи, скреплявшие его внутри, и держится соединяемое только внешним образом. Последовательное развитие главного принципа либерализма ведет на практике к накоплению крупных движимых богатств и сосредоточению их в руках немногих, которые, благодаря отсутствию непосредственной связи между частными интересами и общественными, становятся самой могущественной силой нашего времени. Обладатели этих богатств, капиталисты в собственном смысле слова, составляют уже повсюду в Западной Европе более или менее явно настоящий господствующий класс, в интересах которого делаются законы и ведется управление. Я не стану специально останавливаться на том, каким образом капиталисты управляют так называемым свободным общественным мнением. Эту тему должен развить в своем выступлении Иван Шимони, специально занимающийся социалистической антикапиталистической культурой и борьбой с евреями в области культуры и периодической печати. Скажу лишь, что капитализм, по сути, держит у себя в зависимости литературные силы и таланты в тех странах, где он господствует. Господство над современным обществом крупного капитала так несомненно, что оно несколько оправдывает выражение «капиталистический строй», хотя это состояние современного общества заслуживает названия не «строя», а скорей «расстройства».
Произнеся эту фразу, Генрици на мгновение замолк, словно бы переведя дух, как опытный оратор чувствуя место, где должны раздаться аплодисменты. И они действительно раздались и были весьма продолжительны. Я почувствовал на себе взгляд Путешественника. «Вот она, Европа, – как бы говорил этот взгляд. – Нам, русским, с нашим стадным провинциальным антисемитизмом еще учиться и учиться у Европы серьезности в антиеврейской науке». Я ответил Путешественнику таким же теплым взглядом и кивнул, приглашая слушать дальше.
– Члены этого господствующего слоя капиталистов, – продолжал Генрици, – не связаны между собою ни родовыми, ни политическими убеждениями, ни даже принадлежностью к той или другой стране. В него может вступить каждый, кто достиг как бы то ни было – случаем, игрою или преступлением – известного капитала, хотя бы капитал этот был даже мнимый. Капиталистов соединяет один общий интерес – эксплуатация остальных менее имущих и всех трудящихся слоев общества. Капиталисты выходят преимущественно из торговых и промышленных слоев. Но и каждый, к какой бы он ни принадлежал профессии и каковы бы ни были его занятия, может попытать счастья в денежной или фондовой спекуляции и пролагать этим себе путь не к богатству только, но и к общественному и политическому положению, которое оно теперь обуславливает. Это широкое демократическое основание капиталистического господства и многочисленные связи с самыми различными общественными слоями объясняют, почему его переносят современные народы и каким образом оно находит себе столько защитников. Положение изменяется, когда капиталисты становятся исключительными, когда крупнейшие, смелейшие и бессовестнейшие из них вступают меж собой в тесные монополистические союзы с целью присвоения себе главных орудий эксплуатации и обращения в свою пользу тех выгод, которые обыкновенно делятся между всеми членами капиталистического слоя. Такие круги (rings) нередко встречаются в Соединенных Северо‑Американских Штатах и посредством коррупции целые года эксплуатируют, как какую‑нибудь ферму, большие города и целые штаты… Вы знаете, господа, что еще в 1831 году произошло в Лионе первое выступление фабричных рабочих. С 1838 года по 1842 год – первое национальное рабочее движение, движение английских чартистов. В трудах целого ряда политических экономистов, таких как Рикардо и отчасти Маркс, показана неизбежность противоборства между трудом и капиталом. В своей рецензии на первый том «Капитала» еще в 1867 году, помещенной в Ergänzungsblatter , Евгений Дюринг указал на эти положительные пункты в политэкономических воззрениях Маркса. Однако одновременно Дюринг указывает на путаные и туманные представления Маркса о конечных результатах и отсюда он пишет: «Право, невозможно предугадать, что, собственно говоря, человеческим и немецким языком, будут содержать два последних тома». А некоторое время спустя Дюринг прозорливо замечает: «Марксовы хитросплетения построены по правилам учения о логосе. Метод Маркса состоит в том, чтоб творить диалектические чудеса для своих правоверных». Это глубокие слова, господа… Именно Евгению Дюрингу, этому гению современной Германии, этому пророку, который до сего времени не получил признания в своем немецком отечестве и которому оно когда‑нибудь поставит памятник перед Берлинским университетом, откуда он был преступно изгнан реакционной профессурой, связанной с еврейскими слоями, именно Евгению Дюрингу принадлежит честь открытия расовой основы современного капитализма, питающего его экономическую основу. И действительно, господство простых коммерческих ассоциаций, члены которых ничем не связаны между собой, кроме временных интересов, и ничем другим не отделены от остального населения, не может быть продолжительным. Эти плутократии неизбежно падают от дружного напора всех остальных капиталистов и некапиталистов или же от разлада в их собственной среде из‑за трудно установимого раздела барышей. Совсем иное дело, если наиболее ведущая часть капиталистического слоя состоит из людей, связанных между собой их общим особым происхождением, особым историческим прошедшим, особою религиею, особым народным характером, особыми законами, нравами и обычаями, особыми преданиями, стремлениями и упованиями. Это не пустая гипотеза, господа. За много веков до установления капитализма существовало уже племя с чрезвычайно резкими национальными и религиозными особенностями и явно капиталистическим мировоззрением. Это особая паразитическая раса, единственное средство к существованию которой – эксплуатация, а единственное орудие защиты – коррупция…
Снова в который раз пивной зал разразился аплодисментами, и снова в который раз, как во многих острых местах выступления пламенного Генрици, поднялся осторожный брандербуржец Штеккер.
– В интересах истины, – сказал он и поднял свой сухой палец вверх, как нередко делал, очевидно, на церковных проповедях, – в интересах истины следует, однако, сказать, что племя это было осуждено на исключительную роль торгово‑коммерческих занятий историческими обстоятельствами и этот род занятий стал их монополией вследствие того, что народам, посреди которых это племя находило себе убежище, подобный род коммерческих занятий был воспрещен. Таким образом, вина за образование среди нас, согласен, чуждого еврейского племени, которое так и не приняло в массе своей христианство, вина лежит отчасти на предках современных европейцев, взрастивших их такими. Более того, в интересах истины следует сказать, что выгоды, происходившие от такого привилегированного, хоть и униженного положения, стали слишком очевидны, чтоб ими не захотели воспользоваться и христианские народы Западной Европы. Один за другим они учились у евреев различным видам их специальных занятий, хоть и не посвящали себя им исключительно. Господин Генрици, слишком увлеченный идеями государственного социализма и государственного антикапитализма, не желает замечать, что именно евреи были учителями западноевропейских народов в банковских и биржевых операциях, финансовых и торговых оборотах, без которых немыслимо современное государство.
– А вы, господин Штеккер, – сразу же ответил Генрици, – слишком увлечены желанием не рассердить правительство, бундесрат и Бисмарка и не желаете замечать, что именно евреи были учителями европейских народов в спекуляциях и гешефтмахерстве…
– Зная скандальное начало в вашем политическом методе, господин Генрици, – ответил Штеккер, – оставляю без внимания ваш упрек. Что касается гешефтмахерства, то это издержки, неизбежные в каждом серьезном деле… Я начал проповедовать против еврейского засилья гораздо раньше вас, господин Генрици, еще в 1878 году, и именно поэтому я настаиваю на том, что антиеврейское движение не должно выходить за рамки истины и разумной логики…
На мгновение четыреста человек делегатов и публики затихли. Вот‑вот должна была разразиться буря, которая сломала бы творческий плодотворный ход конгресса. Однако во второй раз вмешался добрый гений конгресса, его вдохновитель и гостеприимный хозяин Пинкерт.
– Уважение к убеждениям (Respekt vor Überzeugung), – заявил он и, обернувшись к бледному от гнева Генрици, сказал: – Прошу вас продолжать…
– Прежде всего, – произнес тихим голосом, чтоб сдержать порыв гнева против оппортунизма Штеккера, Генрици, – прежде всего, хочу заметить, что евреи не только научили, но и объевреили своих нееврейских капиталистических учеников. Наследственная передача из рода в род капиталистических способностей среди евреев позволяла им и ранее успешно конкурировать со своими объевреившимися представителями господствующих народностей. Эмансипация евреев сделала конкуренцию совершенно невыгодной для нееврейского, хоть и объевреившегося капитала. Крупные ассоциации между эксплуататорами‑неевреями редки и непрочны. Между евреями они имеют за собой две тысячи лет существования и обнимают несколько миллионов народа. Даже более, – и здесь Генрици вновь остро выбросил вперед руку, – весь еврейский народ составляет единую коммерческую, финансовую, банковскую ассоциацию. Только тридцать с небольшим лет прошло с их эмансипации в Средней Европе – евреи были признаны полноправными гражданами Пруссии, Австрии, Венгрии в 1848 году… В мелких германских государствах – позднее… Например, в Гессене и Саксонии только в 1867 году, то есть каких‑нибудь пятнадцать лет назад, а теперь уже речь идет об эмансипации населения этих стран от евреев…
Бурные аплодисменты продолжались не менее пяти минут, то затихая, то вновь вспыхивая. Я видел, как стоя аплодировал Виктор Иштоци.
– Капиталисты‑неевреи оказались неспособны при равных правах, – продолжал Генрици, выждав, пока стихнут аплодисменты, – выдержать конкуренцию с евреями. Как бы богаты, влиятельны, искусны ни были отдельные капиталисты или группы, они всегда слабее всего еврейского капиталистического народа… В Германии большинство капиталистов – евреи, и им принадлежит несоразмерно большое количество капиталов. В Австро‑Венгрии капиталисты‑неевреи весьма редки.
– Согласен с каждым вашим словом, господин Генрици, – сказал Иштоци, – хотел бы лишь добавить, что следует различать Австрию и Венгрию. Относительно законов и учреждений, экономических условий и народного быта – это два совершенно различных государства. Собственно, Австрия даже более сходна с Германией, нежели с Венгрией. Только в отношении к другим европейским государствам мы составляем одну Австро‑Венгерскую монархию… Хочу также добавить, что собственно в Венгрии капиталистов‑неевреев теперь совсем нет.
– Очень существенное замечание нашего венгерского друга, – сказал Генрици. – И тем не менее, евреи пользуются поддержкой в Венгрии со стороны старой аристократии, ощипанной ими буржуазии, правительства и части общественного мнения. Такую же, если не худшую, картину мы наблюдаем и в других западноевропейских странах вообще и в Германии в особенности. В чем же дело? Дело в том, и здесь мы тоже во многом обязаны научным исследованиям Дюринга, дело в том, что, несмотря на постоянное уменьшение участия в барышах, спекуляции и бирже для неевреев, все капиталисты и вся высшая буржуазия в Германии и Австрии стоят на стороне евреев, связаны с ними участием во множестве предприятий. Капиталисты‑неевреи знают, что в случае разрыва они бы потеряли возможность увеличения или даже сохранения своего богатства…
Я чувствовал, что сейчас что‑то произойдет. И действительно, несмотря на все старания Пинкерта, шум все нарастал. В разных местах пивного зала вспыхнули ожесточенные споры между делегатами и публикой по поводу последних слов Генрици. Правые политические антисемиты во главе со Штеккером встали со своих мест. И, возвысив голос, стараясь перекричать шум, повернувшись в сторону Штеккера, как бы бросая именно ему упрек, Генрици произнес:
– Члены аристократии и правительственные лица, часто наиболее выдающиеся между ними, нуждаются в кредите евреев, или находятся у них в неоплатном долгу, или живут на счет евреев, пользуясь выгодными синекурами, раздаваемыми евреями в различных предприятиях, которые они не перестают основывать.
– Браво, – крикнул Купец. – Господин немец (в запале он забыл или вовсе не помнил фамилию оратора) верно говорит… В Бессарабской губернии, в Сороках, например, пятнадцать тысяч населения, а ни одной христианской лавки. Местные симхи и мордки снабжают весь уезд, начиная бомондом и кончая крестьянами, браком варшавских, лодзинских и белостокских фабрик… А русский льняной товар гниет…
Он говорил так торопливо, что я едва успевал переводить. И, словно осмелев от такого, пусть наивного, но искреннего выступления своего товарища по делегации, встал Путешественник и по сути развил ту же идею, но в более культурной, осмысленной форме.
– Капитал, – сказал он, – это скопленный коллективный труд нации. И он должен оставаться в нации, а не использоваться с целью эксплуатации. Еврей, даже капиталист, не сидит прочно. Он все время в походном состоянии, он верит лишь в движимый капитал, который в любой момент можно увезти в какую‑нибудь Америку. У них нет инстинкта оседлости, нет органической связи между ними и страной. Уважаемый господин Штеккер утверждает, что это человечество гонениями сплотило их в корпорацию, изолировало их. Но нельзя исключить и личных качеств расы, и в этом я согласен с господином Генрици. Конкуренция требует от каждого капиталиста возможной дешевизны производства. Но есть мера, грань порядочности, которую не решается переступить честный человек, патриот, христианин, ариец… Ее‑то нет у еврея‑космополита… Космополита не в смысле мирового братства, а согласно своим интересам… И таковым всегда был не только современный, но и исторический еврей…
После Путешественника выступил Штеккер. Окинув зал своим холодным взглядом обывателя‑брандербуржца, но обращаясь тоже непосредственно к Генрици, он сказал:
– Я считаю, что подстрекательские антиправительственные речи наносят вред антисемитическому движению, которое благодаря нашему кропотливому труду все более и более поддерживается правительственными кругами и царствующими династиями. Если мы хотим побудить правительство к ограничительным мерам против евреев, то должны воздержаться от всего чрезмерного.
– Народ не может ждать, – выкрикнул Иштоци, – пока правительство поймет его нужды… Сам народ должен подняться на защиту против организованной эксплуатации его евреями…
Снова возник шум, и в этом шуме, не знаю, заметил ли кто‑либо из присутствующих следующие слова Генрици:
– Истинное решение еврейского вопроса дал Дюринг. Оно в социальном государстве, в социальной экономике и в социальной культуре…»

VII

Поскольку главный вопрос, который в настоящее время дискутируется на конгрессе – экономический, то есть засилье евреев в экономической сфере, мы рассмотрим воззрения теоретика социалистического антисемитизма Евгения Дюринга на экономические проблемы и его положительные экономические идеалы в социалитарном государстве, свободном от капитализма вообще и от еврейского капитализма в особенности. Впрочем, расовый социализм Дюринга возможно проанализировать особенно тщательно в его полемике с классовым социализмом Маркса – Энгельса, поскольку они с разных сторон рассматривают одно и то же. Ну, прежде всего, воззрения обоих направлений в социализме на капитал. Дюринг утверждает, что любая сумма, достигшая определенного уровня, м о ж е т превратиться в капитал. В этом «м о ж е т» принципиальная разница меж двумя социалистическими воззрениями на капитал. Для того чтоб это понять, призовем опять на помощь Энгельса, в изложении которого Маркс становится более ясен, чем в своем собственном изложении. А для понимания сущности капитала Энгельс в свою очередь призывает на помощь не более не менее как французского императора Наполеона и его представления о сражении дисциплинированной французской кавалерии с лучшей в единоборстве, но недисциплинированной конницей мамлюков: «Два мамлюка, безусловно, превосходили трех французов, сто мамлюков равны по силе ста французам, триста французов обычно одерживали верх над тремястами мамлюков, а тысяча французов всегда побивала тысячу пятьсот мамлюков».
Далее Энгельс пишет: «Подобно тому как у Маркса определенная, хоть и меняющаяся минимальная сумма меновой стоимости необходима для того, чтоб сделать возможным ее превращение в капитал, точно так же у Наполеона определенная минимальная величина конного отряда необходима, чтоб дать проявиться силе дисциплины, заложенной в сомкнутом строе и планомерности действия, и чтобы эта сила дисциплины выросла до превосходства».
Иными словами, если Дюринг видит в капитале только количество, которое проявляет себя с помощью аморальных средств, то Маркс видит в капитале количество, переходящее в качество при помощи экономического умения. Капиталист выступает в качестве экспроприатора частной собственности, основанной на собственном труде, и таким образом происходит концентрация капитала в немногих руках и концентрация неимущих масс в городах. Социалист Дюринг считает это аморальным. Однако, как пишет Энгельс:
«Эта апелляция к морали и праву в научном отношении нисколько не продвигает нас вперед». Далее, правда, делая полшага навстречу Дюрингу, Энгельс пишет: «В нравственном негодовании, как бы оно ни было справедливо, экономическая наука может усматривать не доказательство, а только симптом». В том, что даже эти полшага навстречу Дюрингу опасны, мы убеждаемся сразу, ибо Энгельс пишет (и как мы, жители XX века, теперь уже знаем, не без основания пишет): «Мы едва ли ошибемся, если скажем наперед, что Дюринг (и дюрингианцы, добавим от себя) политическую экономию в конце концов сведет к окончательным истинам в последней инстанции, к вечным естественным законам, к тавтологическим, абсолютно бессодержательным аксиомам – и в то же время все положительное содержание политической экономии протащит с черного хода».
Что же тащит с черного хода расовый социализм Дюринга?
«Такие учреждения, как рабство и наемная кабала, к которым присоединяется их близнец – насильственная собственность, должны рассматриваться как формы социально‑экономического строя, имеющие чисто политическую природу».
«Это положение, – полемизируя с расовым социалистом Дюрингом, пишет классовый социалист Энгельс, – играет роль фанфары, которая, подобно вагнеровскому лейтмотиву, должна возвестить нам выступление двух пресловутых мужей». О двух пресловутых мужах Дюринга, символизирующих нравственного юберменша и нравственного унтерменша, мы уже немало слышали на конгрессе, когда речь шла об арийце‑христианине и семите‑еврее. Но специально остановимся на них, когда будем разбирать представление о морали и праве в социалитате, которое иллюстрирует этими двумя мужами расовый социализм Дюринга. Что же касается положения о насильственной собственности, то, по Энгельсу, оно «представляет собой еще нечто большее – оно образует основную тему всей дюринговской книги». Вместе с тем мы подходим к одной из самых важных тем книги самого Энгельса, понимание которой было бы затруднительно без такого инструмента, как полемика между двумя формами социализма – расового и классового. Энгельс ясно заявляет: «Насилие только охраняет эксплуатацию, но не создает ее… Отношение капитала и наемного труда возникло чисто экономическим путем, а вовсе не путем насилия». Таким образом, прибавочная стоимость как основа капиталистической эксплуатации признается обоими социализмами. Но Дюринг считает, что она возникла путем простого насилия и в любой подходящий момент может быть отнята насилием. Энгельс тоже считает, что прибавочная стоимость может быть отнята насилием, но лишь когда в недрах капитализма для этого созреют экономические условия. Несколько ниже мы остановимся на том, что означает определение Энгельса об экономических условиях перехода от капитализма к социализму. Сейчас мы лишь приведем основной аргумент Энгельса против понимания теоретиком расового социализма Дюрингом частной собственности вообще и капиталистической в особенности как результата насилия и грабежа. «Он тем самым переносит всю теорию распределения с экономической почвы на почву морали и права, то есть из области прочных материальных фактов, в область более или менее шатких мнений и чувств. Ему, таким образом, нет больше надобности исследовать или доказывать, а достаточно только очертя голову пуститься в декламацию…»
(Добавим от себя: такой «нравственно‑моральной» антикапиталистической и антисемитской декламации мы уже слышали на разбираемом нами конгрессе немало.)
«…Очертя голову пуститься в декламацию – и вот он уже выдвигает требование, чтоб распределение продуктов труда совершалось не сообразно его (распределения) действительным причинам, а в соответствии с тем, что ему, г‑ну Дюрингу, представляется нравственным и справедливым. Однако то, что представляется справедливым г‑ну Дюрингу, отнюдь не есть нечто неизменное, а следовательно, весьма далекое от того, чтоб быть подлинной истиной, ибо подлинные истины, по заявлению самого г‑на Дюринга, «вообще неизменны»… Если бы наша уверенность относительно надвигающегося переворота в современном способе распределения продуктов труда, с его вопиющими противоположностями нищеты и роскоши, голода и обжорства, опиралась только на сознание того, что это распределение несправедливо, то наше положение было бы незавидно и нам пришлось бы слишком долго ждать».
И Энгельс легко доказывает, что несправедливость не есть монополия капиталистического общества, что она существует с давних рабовладельческо‑феодальных времен. Однако мы видим, что ни Энгельс, ни Дюринг долго ждать не собираются. Причем оба по одной и той же причине: «Производительные силы, порожденные современным способом капиталистического производства, и созданная им система распределения материальных благ пришли в вопиющее противоречие…» Далее пути их расходятся. Дюринг считает – в противоречие все с той же нравственностью. Энгельс – с самим этим способом производства. Энгельс не собирается долго ждать, ибо он верит в скорую замену капиталистического способа производства социалистическим. Что означает капиталистический способ производства, Энгельс (под Энгельсом, как мы условились, понимается и Маркс) определяет достаточно четко: разделение труда и существование свободного рынка труда и капитала. Упразднение т о л ь к о какого‑либо одного из этих двух основных факторов означает не ликвидацию капиталистического способа производства, а лишь экономическое уродство, которому приданы внешние социалистические черты.
Дюринг думает иначе. Энгельс весьма остроумно смеется над этим философом действительности и заявляет: «Коротко говоря, философия действительности оказывается в конечном итоге, употребляя выражение Гегеля, «самым жиденьким отстоем немецкого просветительства»». О философе действительности номер один, расовом социалисте Дюринге, Энгельс говорит: «Этот человек расхваливает свои фокусы и свои товары под гром литавр и труб не хуже самого заурядного базарного зазывалы». Энгельс – диалектик, представитель научного классового социализма, и его ожидание близкого конца капиталистического способа производства можно понять. Всякий диалектик правильно понимает процесс, но, подобно своему учителю Гегелю, неизбежно впадает в метафизику, когда речь идет о конце процесса, об Абсолюте, о бесклассовом обществе. Но как во всяком диалектическом учении, главное не его конечный результат, а его метод. Метод же Энгельса – это преобладание экономики над политикой и переход к социалистическому обществу, лишь когда в полном объеме созреет социалистический способ производства, основанный на ликвидации разделения труда в условиях высокой механизации и культуры, а также на ликвидации в связи с этим рынка труда и капитала. Энгельс верит в свой научный социализм так же, как химик верит в эквивалентный вес метана – СН4. А если подвергнуть его всяческим насильственным реакциям? Позвольте, – скажет химик, – тогда это уже не газ метан. Это твердое тело, образующее бесцветные кристаллы, плавящиеся при температуре 21° и кипящее при 278°. Это гексадекан С14Н34… Всякий, кто убеждает в обратном, может быть назван невеждой, и его невежество может быть подтверждено научно и документально. Однако история науки чужда диалектике, и в ней важны не практические процессы, а идеологические результаты. Дюринг понял это, выдвинув теорию насилия как основу всей своей социалистической идеи. Такие антидиалектические, антинаучные личности, как Дюринг, являются любимыми балованными детьми истории, этой самой лживой из наук, но в конечном итоге в человеческой судьбе все‑таки торжествует не история, а природа. Поэтому, несмотря на историческую правоту Дюринга, мы будем уповать на природную правоту Энгельса в тех местах, где он выступает оппонентом Дюринга, а не там, где он сам переходит на позиции социалистического историка‑метафизика. Дюринг утверждает: «Первичное все‑таки следует искать в непосредственном политическом насилии, а не в косвенной экономической силе… До тех пор пока люди будут рассматривать политическую группировку не как существующую ради нее самой, не как исходный пункт, а исключительно как средство в целях насыщения желудка, – до тех пор во взглядах людей будет скрываться изрядная доза реакционности, какими бы радикально социалистическими и революционными эти взгляды ни казались».
Это камень расового социалиста Дюринга в огород классового социалиста Маркса, провозгласившего приоритет экономики над политикой. Но ведь это и политическая программа тех, кто под флагом марксизма провозглашает приоритет политики над экономикой. Энгельс пишет: «Такова теория г‑на Дюринга. И здесь, и во многих других местах г‑н Дюринг просто провозглашает ее – так сказать, декретирует… И даже если бы доказательства были так же дешевы, как ежевика (слова шекспировского Фальстафа), то и тогда г‑н Дюринг не представил бы ни единого».
Действительно, как мы видим, весь опыт сводится к двум мужам. «Ведь вопрос уже решен знаменитым грехопадением Робинзона, который поработил Пятницу. Это был акт насилия, стало быть – акт политический». По Дюрингу, «порабощение – исходный пункт истории. Поэтому все экономические причины подлежат объяснению политическими причинами, а именно – насилием». Энгельс замечает по этому поводу: «Представление, будто громкие политические деяния есть решающее в истории, является столь же древним, как сама историография. Это представление было главной причиной того, что у нас сохранилось так мало сведений о том развитии народов, которое происходит в тиши, на заднем плане этих шумных выступлений и является действительной движущей силой». Полемизируя с тезисом Дюринга о том, что «история до наших дней может быть сведена к порабощению человека человеком», Энгельс заявляет: «Принуждение человека к подневольной службе во всех его формах предполагает, что принуждающий имеет в своем распоряжении средства труда, с помощью которых он только и может использовать порабощенного… Вообще возникновение частной собственности отнюдь не является результатом грабежа и насилия… Грабитель может присвоить себе чужое добро, насилие может сменить владельца имущества, но не может создать частную собственность как таковую…»
По вопросу о ложности теории насилия Энгельс говорит так много, так остроумно, так аргументированно, что невольно затрудняешься, какую из цитат использовать. Он объясняет расовому социалисту Дюрингу, что буржуазия достигла своего господства «только путем изменения хозяйственного положения, за которым, рано или поздно, добровольно или в результате борьбы, последовало изменение политического строя». Классовый социалист Энгельс, так же как и расовый социалист Дюринг, предрекает гибель капиталистического строя, но не дюринговским путем политического насилия над капитализмом, а путем его, капитализма, собственного экономического банкротства. Энгельс терпеливо объясняет это Дюрингу, который – и здесь Энгельс весьма к месту использует цитату из Гейне: «Все свое невежество приобретал сам себе» – объясняет, что «насилие не в состоянии делать деньги, а в лучшем случае может лишь отнимать сделанные деньги, да и от этого не бывает много толку, как мы опять‑таки, к нашему прискорбию, знаем по опыту с французскими миллиардами». (Речь идет о французских репарациях во франко‑прусской войне 1871 года. Но мы, которые старше и опытнее Энгельса на целое столетие, знаем это, к нашему прискорбию, и по более современным и более трагичным примерам.)
Энгельс объясняет, что если логически следовать за Дюрингом, то «наемный труд может быть понят только как смягченная форма людоедства, которое, как в настоящее время установлено, везде было первоначальным способом использования побежденных врагов». Энгельс объясняет Дюрингу, что «рост производительных сил, расширение обмена, развитие государства и права, создание искусства и науки – все это было возможно лишь при помощи усиленного разделения труда между массой, занятой простым физическим трудом, и немногими привилегированными, которые руководят работами, занимаются торговлей, государственными делами, а позднее также искусством и наукой». И, наконец, в который раз, указывая на аргумент Дюринга, будто «политический строй является решающей причиной хозяйственного положения», Энгельс прямо предостерегает от заблуждения, «что при помощи «первичного фактора», «непосредственного политического насилия» можно переделывать «факторы второго порядка», то есть хозяйственное положение и его неотвратимое развитие; что можно, следовательно, выстрелами из крупповских пушек и маузеровских ружей стереть с лица земли экономические результаты паровой машины и всех приводимых ею в движение современных машин, стереть с лица земли результаты мировой торговли и развития современных банков и кредита».
Какие цели преследует Энгельс? Он хочет включить социализм в общий ход развития человечества, сделать его более передовой экономической ступенью по сравнению с капитализмом, как капитализм был более передовой экономической ступенью по сравнению с феодализмом. Что утверждает Дюринг? Он отбрасывает все поступательное научное экономическое развитие и утверждает социализм не согласно экономическим законам, а согласно морали, им самим установленной. Лозунг Дюринга «грабь награбленное» становится практическим лозунгом масс в обеих социалистических революциях XX века: русской и немецкой – с той разницей, что в русской соблюдается классовый подход, а в немецкой – расовый подход. Несколько ниже, когда мы будем разбирать положительные идеалы социалистической экономики расового социалиста Дюринга, то убедимся, что по сути это сводится к одному и тому же… Для того чтоб лозунг «Грабь награбленное» имел хотя бы какую‑нибудь, пусть псевдонаучную основу, Дюринг перетаскивает богатство из экономической области в моральную. Прудоновскому лозунгу «собственность есть кража» он придает современные практические черты. По Дюрингу, богатство как господство над вещами – хорошая сторона, но богатство как господство над людьми, то есть распределение богатства, – дурная сторона. Далее Дюринг дает вполне законченный принцип будущей социалистической экономики: к а п и т а л и с т и ч е с к и й с п о с о б п р о и з в о д с т в а п р и с о ц и а л и с т и ч е с к о м с п о с о б е р а с п р е д е л е н и я.
Энгельс называет это бессмыслицей, и как экономист он прав, ибо существует внутренняя связь между производством и распределением. Социалистический способ распределения и упразднения рынка труда и капитала возможен, лишь когда победит социалистический способ производства. (Добавим от себя – если он победит.) То есть когда будет устранен принцип разделения труда. «Настанет время, когда не будет ни тачечников, ни архитекторов по профессии и когда человек, который в течение получаса давал указания как архитектор, будет затем в течение некоторого времени толкать тачку, пока не явится опять необходимость в его деятельности как архитектора». Это и есть, по Энгельсу, социалистический способ производства. Дюринг в такого архитектора‑тачечника не верит. Мы тоже, как бы мало нам ни был симпатичен Дюринг, становимся здесь на его сторону в полемике с Энгельсом. Во всяком случае, это проблема отдаленного будущего. Пока современная экономика идет по пути еще большей специализации и разделения труда. Но мы уже условились, что в Энгельсе нам, как во всяком диалектике, важны не его конечные выводы, а процесс его мышления. Политическое насилие над экономикой, по сути, позволяет Дюрингу осуществить свой практический социализм, используя капиталистическую экономику, то есть задолго до того, как в недрах капитализма созреют социалистические производственные отношения.
– Но это не социализм, – заявляет Энгельс, – у вас капиталистический способ производства, основанный на разделении труда… Где та экономическая сила, которая позволит вам перейти к социалистическому способу распределения?
– Человек со шпагой, – отвечает Дюринг.
На это Энгельс замечает: «Как только люди со шпагой пытались фабриковать «распределительную стоимость», они пожинали лишь расстройство в делах и денежные потери… Если шпага обладает той волшебной экономической силой, какую ей приписывает г‑н Дюринг, то почему же ни одно правительство не могло добиться того, чтоб принудительными мерами надолго присвоить плохим деньгам «распределительную стоимость» хороших или придать ассигнациям стоимость золота? Да и где та шпага, которая командует на мировом рынке?»
Произнося свои веские и точные экономические тирады, Энгельс в тот момент словно забывает, к кому он обращается. Он забывает, что для расового социалиста Дюринга, по его собственному определению, «политическая группировка существует ради нее самой», а не «ради экономических проблем в целях насыщения желудка». (Разумеется, здесь имеется в виду чужой желудок.)
По Дюрингу, ось, вокруг которой движется вся экономика, политика и юриспруденция, – это насилие и труд. Т р у д п р о и з в о д и т, н а с и л и е р а с п р е д е л я е т.
Этим, как пишет Энгельс и цитирует литературный оборот самого Дюринга, «“говоря человеческим и немецким языком” и исчерпывается до конца вся экономическая мудрость г‑на Дюринга».
А как же социализм? Как выглядят положительные экономические идеалы в социалитате? Как говорит Энгельс, перейдем к его, Дюринга, положительному творчеству, к его «естественной системе общества».
В социалитате существует федерация хозяйственных коммун, значение которых превосходит «ошибочные половинчатости, например, некоего Маркса». Будут, правда, существовать богатые и бедные коммуны, и их выравнивание будет происходить за счет притока населения к богатым и оттока от бедных. Конкуренция, следовательно, не из‑за производства, а из‑за производителей. Но распоряжаться производством или землей будет не коммуна, «а вся нация», то есть «народ»… (То есть г‑н Дюринг или иной философ действительности.) «Если судить по тому, что сообщает нам г‑н Дюринг, – пишет Энгельс, – все идет по‑старому, с той лишь разницей, что место капиталиста заняла теперь коммуна». Тем более что Дюринг далее говорит: «В социалитате тоже будут существовать экономические разновидности людей, “различающихся по своему образу жизни”. Будут учитываться склонности людей. Но «удовольствие от выполнения именно этой и никакой другой вещи (тут Энгельса возмущает литературный стиль Дюринга – выполнение вещи!) в социалитате будет вызвано соревнованием между производителями».
«Таким путем, – пишет Энгельс, – хотят увековечить существование «экономических разновидностей» людей, испытывающих удовольствие от того, что они занимаются именно этим и никаким иным делом; они радуются своему собственному порабощению, своему превращению в однобокое существо». Иными словами, Энгельса возмущает, что капиталистический способ экономического порабощения человека трудом заменен в хозяйственной коммуне Дюринга способом морального порабощения человека трудом и выведением даже расовым хозяйственным коммунизмом особой породы людей, довольных этим своим рабским положением.
«Выходит, – пишет Энгельс, – что общество в целом должно стать господином средств производства лишь для того, чтоб каждый отдельный член общества оставался рабом своих средств производства, получив только право выбирать, какое средство производства должно порабощать его».
На этом многозначительном выводе классового социалиста Энгельса по поводу расового социализма как переходной стадии к расовому коммунизму мы пока остановимся. О сельском хозяйстве, торговле, деньгах – этом главном, по представлению расовых социалистов, орудии еврейского капиталистического засилия, – обо всех этих свободных от евреев и капиталистов формах хозяйственной деятельности в социалитате поговорим позже. Сейчас пора вернуться в зал конгресса, где близится к концу обсуждение тезисов правого антисемита‑оппортуниста Штеккера.

VIII

«Общая атмосфера взаимного препирательства и недоверия, воцарившегося, к сожалению, на конгрессе между разными направлениями в мировом антисемитизме, привела к тому, что тезисы Штеккера были неожиданно атакованы не только слева, но и с противоположной стороны, то есть справа, одним из представителей христианско‑социального форейна пастором Толлора (De la Rue), что внесло еще большую сумятицу. В несколько утихшем шуме Штеккер зачитал свой последний, восьмой пункт, а именно: «Христианские народы попали в зависимость от евреев только через отречение от идеи христианского государства и национальной мысли как в общественной жизни, так и в законодательстве. Следует поэтому просить правительство и законодательные учреждения…»
– А также воззвать к народам, – добавил по ходу Виктор Иштоци, и это не вызвало возражений.
– Следует поэтому просить правительство и законодательные учреждения, а также воззвать к народам, – прочел Штеккер новую редакцию, – дабы они взялись за защиту христианского духа и преодоление еврейского в литературе, ежедневной печати, в государственной и общественной жизни.
Толлора, который попросил слова тотчас же, как чтение окончилось, заявил:
– К положительной стороне тезисов я отношу их яркий вероисповедный оттенок. Однако все это налагает на нас особую ответственность. Мы христиане, господа, и даже к евреям, врагам Христа, должны относиться с любовью. Тезисы же недостаточно христианские в отношении евреев, и потому я предлагаю искать решение еврейского вопроса в Пятой Книге Моисея, Второзаконие. Именно там, господа, содержится предсказание о возвращении евреев сначала в Египет, а потом в Палестину. Следует поэтому просить правительство об облегчении евреям исполнения этого пророчества. С этой целью, господа, я предлагаю пригласить на конгресс двенадцать честных и непорочных евреев во имя двенадцати колен Израилевых.
Сцену, затем последовавшую, описать невозможно. Конгресс был в опасности превратиться в синагогу, и тогда б милая Надежда Степановна была бы права. Всеобщее возмущение делегатов и публики мыслями и предложениями миссионера Толлора было велико. В разных концах пивного зала раздались не только возмущенные крики, но и смех. Даже Штеккер, всегда сдержанный, в этот раз проявил свой темперамент, ничуть не уступая пламенному оратору Генрици.
– Уважаемый миссионер, – заявил Штеккер, – очевидно, забыл, что находится не в церкви своей, а на международном антисемитическом конгрессе. Я же как христианин и как пастор не считаю себя вправе вне церкви своей говорить проповеди и опираться исключительно на Писание. Христианский характер тезисов ясно выставлен в их редакции и признан как делегатами, так и публикой.
Возможно, инцидент был бы на этом исчерпан, ибо Толлора, как человек умный, увидев такую всеобщую единодушную оппозицию, не стал бы настаивать на своем. Но этот чисто теологический спор на политическом конгрессе, очевидно, переполнил чашу терпения народных антисемитов‑радикалов. Я увидел, как из‑за груды пустых и полных пивных кружек поднялся огромного роста, хоть и сутулый, рыжеволосый человек и гневным, бешеным взглядом окинул зал.
– Это Шредер, – шепнул мне Лацарус, – делегат одного из значительнейших антисемитских форейнов – форейна сапожников.
Я не могу сказать, что Шредер заговорил, скорей он страшно закричал, размахивая, как шилом, правой рукой.
– Все ваши партии, – кричал Шредер, – от правой до левой, – продажные шлюхи, которым наплевать на интересы народа! Антисемитов и самых решительных более всего между рабочими, – воскликнул он. – Но объявляю вам, что вы их не подвинете по политическому пути, пока будете стоять на почве религии!
Второй раз подряд на этом заседании с промежутком всего в несколько минут конгресс переживал критический момент. Я видел, как правые антисемиты во главе со Штеккером собирали свои бумаги и, несмотря на уговоры Пинкерта, готовы были покинуть зал.
– Мы не можем позволить, – услышал я сердитые слова Штеккера, обращенные к Пинкерту, – чтобы буяны и атеисты оттолкнули от антисемитизма культурные слои населения.
Пока длился шум, мой добрый гений, мой гид Лацарус, по моей просьбе рассказал мне о Шредере, фигуре для меня новой.
– Шредер, – сказал он, – явление исключительное. Сапожник по ремеслу, но радикал темпераментом. Сапожники играют немаловажную роль в партии реформы именно благодаря умеренному характеру, в то время как мы, портные, составляем ее крайне левое крыло. С точки зрения новейшей психологии сапожники склонны к углублению в религиозные вопросы, тогда как мы, портные, – к решению политических вопросов революции.
Шум меж тем не утихал, и я уж начал беспокоиться, не прервется ли на этом заседание, а вместе с ним и конгресс. Но в это время я увидел, как через зал к небольшой трибуне, с которой выступали ораторы, прошел человек, которого я, да и не только я, ранее не видел на конгрессе. Очевидно, он прибыл недавно, но разразившийся спор слышал полностью, как стало ясно из дальнейшего. Это был преклонных лет, однако, еще бодрый старик гордого вида и аристократических манер.
– Прежде всего, – сказал старик, – я хотел бы представиться делегатам и публике. Барон фон Тюнген‑Росбах… Прошу извинить меня также за невозможность вовремя прибыть на уважаемый конгресс, а также извинить моего друга барона фон Фехенбаха‑Лауденбаха за то, что он не смог прибыть, так что я буду говорить и от его имени…
Мне с трудом удалось записать труднопроизносимые и необыкновенно длинные фамилии обоих баронов, но должен с радостью отметить, что неторопливая, аристократическая, обаятельная манера барона охладила страсти.
– Мы оба, – продолжал барон, – не могли явиться на конгресс лично, поскольку в день открытия присутствовали на многочисленном христианском митинге на чистом воздухе в Росбахе, где было положено основание «франконского крестьянского союза» (Fränkischer Bauern‑Verein) для защиты и поддержания крестьянского сословия от евреев и против евреев… Я, господа, в качестве председателя этого союза прошу принять его в состав федерации антисемитских союзов и партий, объединенных нашим конгрессом, – произнес он патетически и вызвал аплодисменты.
Однако радикал Шредер, распаленный собственным выступлением, не желал сдаваться.
– Все эти крестьянские форейны, – сказал Шредер сердито, – создаются местными помещиками с плохо скрытой целью проложить вам, аристократам, дорогу в ландтаг или рейхстаг…
– Молодой человек, – мягко ответил Шредеру барон, – я понимаю ваше недовольство и ваше недоверие. Я не могу согласиться с теми делегатами, – он посмотрел в сторону Штеккера, – которые обвиняют вас в буйстве и некультурном атеизме. Я знаю, как тяжела жизнь немецкого рабочего, немецкого ремесленника, эксплуатируемого еврейским или объевреившимся капиталистом. Правда и то, что городские рабочие не идут под религиозным знаменем, но под ним идут крестьяне, а это главные жертвы евреев. Мы, землевладельцы, друзья крестьян, хотим пролить совершенно новый свет на положение сельского населения в Германии. То, что положением сельского населения не интересуются либералы, и особенно социал‑демократы, неудивительно. И те и другие либо евреи, либо связаны с евреями. Но то, что антисемитские патриотические силы мало уделяют внимания положению крестьян, прискорбно, господа. Я могу сказать это на основании опыта в Росбахе или в Гессене, где у меня тоже есть поместья. Однако убежден, что в каждом уголке Германии и в каждой стране, куда проникли евреи, крестьяне делаются их главными жертвами. Как ни трудолюбив, трезв, умерен немецкий крестьянин, он не может долго бороться с денежной и кредитной монополией еврея, получившего от своего кагала эту деревню в эксплуатацию и которого поддерживают все евреи страны. Эти Dorfjuden совершенно заменили в некоторых частях Германии прежних помещиков, которые принадлежат единой с крестьянами нации, которые знали их нужды и понимали, что кормятся одной и той же родной немецкой землей… Именно в результате еврейского господства крестьяне бегут с этой земли в большие города или в Америку… Мы не революционеры, господа. Помогать трем производительным сословиям – крестьянам, ремесленникам и рабочим, и защищать их многотрудные работы от эксплуатации – это консервативная политика… Мы консерваторы относительно монархического христианского государства, мы консерваторы относительно всего хорошего и справедливого, и здесь мы солидарны с господином Штеккером. Но мы радикальны и даже очень радикальны в устранении дурного и несправедливого, и здесь мы солидарны с господином Шредером. Создать порядок вещей, который стоило бы сохранить, – вот сущность наших стремлений.
– Что вы предлагаете? – спросил Пинкерт.
– Мы предлагаем, – ровным голосом продолжал барон, – от имени конгресса подать правительству петицию, о которой уже говорят в деревнях, просящую о воспрещении евреям быть землевладельцами или фермерами. Нет сомнения, что такая петиция покрылась бы сотнями тысяч подписей и ее вряд ли правительство могло бы положить под сукно.
– Я полностью поддерживаю подобную петицию, – заявил Генрици, – но считаю, что одним сельским хозяйством ограничиваться не следует. Я предлагаю внести в петицию требование, высказанное в трудах Дюринга, о медиатизации еврейских финансовых владений (Geldfürstenthümer), то есть о поступлении под надзор или в распоряжение государства еврейских банков и других капиталистических учреждений.
– Господа, – сказал Штеккер, – мы уже неоднократно высказывались против неосторожного определения конечных целей движения. Мы, господа, желаем того же, что и вы, но считаем, что постепенное вытеснение еврейства из всех позиций, завоеванных ими меж христианских народов, более благоразумно. Поэтому мы возражаем против петиции правительству по крестьянскому вопросу и, уж конечно, против предложения господина Генрици. Осуществление этой меры относительно одних лишь евреев может показаться в правительственных кругах несправедливым, так как большинство банкиров‑неевреев уже достаточно объевреилось, чтобы быть причисленными к колену Израилеву.
– В таком случае подождем, – саркастически заметил Генрици, – подождем, пока эта мера будет принята в связи с преобразованием всего капиталистического строя.
– Господа, – сказал барон, – я не знаю, как и в какой форме, но мы обязаны защитить немецкого крестьянина сегодня… Сегодня, господа, я это подчеркиваю, – тут он задрожал от волнения и продолжил уже с рыданиями в голосе, – господа, мелкие собственники и фермеры‑крестьяне в долгах у евреев и только по имени свободные люди и граждане. Им угрожает ежеминутное изгнание из жилищ. Они приняли на себя относительно евреев целый ряд обязательств, составляющих истинное рабство, – в этом месте барон вынул белоснежный платок и приложил его к глазам. – Господа, – произнес он после паузы, справившись с волнением и подняв руку, словно подчеркивая значение своих слов, – воздержанные по природе своей, немецкие крестьяне должны обязательно выпить ежедневно определенное количество продаваемой евреями водки, которое так по‑еврейски хитро рассчитано, что оставляет за крестьянами силу работать, но не дает им вполне быть трезвыми.
– Святая истина! – выкрикнул Купец. – И я понял, что он наконец собрался с мыслями и хочет выступить.
– Господа, – произнес Купец. – Я здесь хочу выступить от имени православного русского промышленно‑купеческого сословия. Главное, что я понял, – это то, что капиталы в руках евреев. Это беда. Дела пошатнулись, ни гроша в кредит не получишь. Евреи так солидарны, что лучше вас знают вашу кредитоспособность и ваши средства.
– Еще бы, – добавил с места Путешественник, – я убежден в существовании тайной еврейской переписки, охватившей весь запад России. Пантофельной еврейской почты…
– Вот‑вот, – сказал Купец, – здоровая экономическая жизнь не может развиваться без привлечения русских коммерсантов. Наша экономическая жизнь могла бы регулироваться на национальных началах, и мы стали бы независимы от Европы, но еврей тянет нашу торговлю в Европу и усиливает наше экономическое рабство.
Этот момент выступления Купца я не перевел, дабы не внести элемент русско‑европейских противоречий, который и без того назревал и который позднее, к прискорбию, разразился в полную силу. Вообще Купец, как человек дела, был неважный оратор, перескакивал с одной идеи на другую, и мне с трудом удавалось придавать его мыслям стройность.
– Одна половина России просит хлеба, – сказал Купец, – другая вывозит его за границу. На юге бутылка вина стоит двугривенный, и не знают, куда и как его сбыть, на севере она продается за рубль при пятикопеечной стоимости провоза. Этим пользуются жиды‑корчмари и порабощают русского крестьянина, русского ремесленника, русского мастерового… Господа, приезжаешь в Москву, я там в 1879 году последний раз был… Невообразимая масса пьяных на тротуарах, на извозчиках, на конках… Некоторые карабкаются на империал. Смотришь, какой‑то пьяный заснул возле, на скамейке империала, – в этом месте Купец засмеялся. У меня началось складываться впечатление, что он сам несколько перебрал то ли немецкого шнапса, то ли крепкого немецкого пива, – заснул пьяный на скамейке, господа, – продолжал со смехом Купец, – кондуктор привычно будит, и от кондуктора тоже пахнет водкой. В Москве, господа, нет улицы, где не было бы церкви… Все улицы и все церкви похожи друг на друга, – Купец опять засмеялся, – публика то и дело обнажает головы и крестится, – тут Купец перекрестился, – пьяные, господа, тоже водят бессильной рукой, пытаются перекреститься, ан мало каши ел, руку ко лбу поднести не может…
Делегаты в большинстве своем не понимали, о чем говорит Купец, я же переводил лишь отрывки, и то редактируя их. Но его шутовская манера была понятна, и, чтоб сгладить дурное впечатление, я от имени русской делегации внес конкретное предложение:
– Если ошибочно выставлять программы для одних образованных классов, то не менее ложны и программы для одних городских рабочих. Оставление без внимания сельского населения, все еще самого многочисленного и наименее способного к самозащите от евреев и от орудия порабощения – еврейской корчмы, – крупная ошибка, которую пора исправить.
– Евреи выдают себя за слабосильных, – снова поднялся Купец, – всю тяжелую работу на наши плечи… Ремесленники… Да и в ремесле они не плотники, каменщики, кузнецы, штукатуры… Нет, портные, шапочники, сапожники, часовщики, ювелиры…
– К тому ж в ремесле они рабочие, а не художники, – добавил Путешественник, – для этого у них недостает вкуса и воображения.
– Надо заставить их заниматься физическим трудом, – выкрикнул Купец. – Пусть землю пашут.
– Иными словами, – сформулировал я по‑немецки, – мы предлагаем, чтоб еврей возделывал землю собственными еврейскими руками. Продажа же водки в сельской местности должна быть евреям воспрещена.
Услышав это мое предложение, барон обрадованно закивал и сказал:
– Вы внесете резолюцию о русском крестьянстве, а мы о немецком. Господа, если погибнет германский крестьянин, то вместе с ним погибнет и германское государство. Потому что, господа, государство, неспособное сохранить себе производительное самостоятельное крестьянство, осуждено на падение.
– Современный либерализм, – сказал Генрици, – разорвал естественный союз и разрушил необходимую солидарность общественных групп, а через это предал каждое отдельное лицо в произвол еврейских и объевреившихся эксплуататоров. Величайшее зло нашего времени – это недостаток организации…
– Как хорошо, – заметил Купец, – как верно… Я слыхал, бухарский раис пророчит: Аллах вразумит магометан извести евреев… В Пруссии – антисемитская лига, в России – антиеврейский союз… И пошатнется воздвигаемое Израилем здание всемирного владычества.
Позднее, разговаривая со мной, Путешественник заметил, что приглашение Купца на антисемитический конгресс было ошибкой. Этот из тех простых, славных, может, русских людей, с которыми можно поговорить о жидах за блинами, но которых нельзя привлекать к серьезному решению еврейского вопроса. Я согласился, что Купец, конечно, в культурном отношении – натура невежественная, но его, пусть простонародное, знание экономических проблем интересно в плане разбираемого вопроса. И действительно, если капитал показывает опасность евреев для человечества, то аграрные, сельские проблемы показывают к тому же их, евреев, бесполезность…»

IX

Остановимся и мы на аграрных проблемах России, которые в конечном итоге изменили ее социальный строй. Крепостное государство всегда чувствовало неприязнь к торговле и ремеслам, а если и вынуждено было прибегать к ним, то с отвращением. Единственно полезным трудом считалось земледелие. Как верно сказано в одной из статей: «Замкнутое крепостное хозяйство покупки для производства не знало, оно знало лишь покупку для потребления, покупку, требующую денег и не возвращающую их. Торговец и ремесленник для него поэтому наймит, живущий богатством деревни. Исключение делалось для экспортной торговли, потому что она приносила помещику деньги». Поэтому небольшая часть состоятельного, способного к торговле еврейства привлекалась помещиками ради коммерческих прибылей, привлекалась к торговле сельхозпродуктами. Все это более или менее известно. Гораздо менее известна тяга еврейских масс, особенно из бедноты, к земледельческому крестьянскому труду и многочисленные указы и контруказы правительства на этот счет. Еще в 1802 году под руководством поэта и государственного деятеля Державина был создан комитет для приобщения евреев к единственно производительному, по понятиям феодально‑крепостной эпохи, труду – земледелию. Занятие земледелием требует, как правило, традиций, передачи навыков из поколения в поколение, в отличие от труда городского, и известно мало случаев перехода городского – русского ли, немецкого ли, иного ли – населения из городов и приобщения его к сельскому труду, хоть обратный процесс перехода от сельского труда к городскому весьма распространен. Тем не менее положение еврейской бедноты было так тяжело, что она с готовностью соблазнилась тридцатью десятинами земли, которые ей обещали, готовая даже ехать в малонаселенные южные и юго‑восточные губернии для занятий крестьянским трудом. Но насаждение свободного крестьянского труда не было в интересах дворянства, в крестьянскую же общину евреев не принимали вовсе. Поэтому, когда последовал контруказ о выселении евреев из деревень, мотивируя это все тем же шинкарством и спаиванием евреями крестьян, триста тысяч душ, примерно столько же, сколько было изгнано в свое время из Испании, триста тысяч оказались совершенно бездомными «по неимению земель ни помещичьих, ни казенных, на коих можно было водворить шестьдесят тысяч семейств, не имеющих никакой собственности. Города и местечки могут приютить только часть выселяемых евреев. К тому же во многих местечках – как доносил министр внутренних дел Кочубей – нет ни промыслов, ни торговли и других к пропитанию способов, и поэтому евреи, не допускаемые в деревни, бродят и скитаются».
Совершенно ясно, что триста тысяч чисто физически не могли заниматься шинкарством. Но к занятию шинкарством и проблемам спаивания народа мы еще вернемся. Что касается занятий евреев земледелием, то, когда в 1835 году у правительства вновь возникла идея воспользоваться евреями для земледельческого труда в Сибири, бедная, обездоленная еврейская масса откликнулась на это сразу же, а многие просто пустились в путь на собственный риск. И снова последовал контруказ, очевидно, из‑за боязни «объевреить» Сибирь. Ту самую Сибирь, которую волжский разбойник Ермолай, известный по кличке Ермак – Мельничный жернов, используя против местного населения незнакомое ему огнестрельное оружие, во искупление своих грехов перед Москвой за прошлые грабежи, вместе со своей шайкой превратил в исконно русскую землю. Так обстояло дело с еврейским земледельческим трудом. Еврей‑ремесленник (кстати, при кочевом образе жизни передаваемые по наследству ремесла требуют не столько физических сил, сколько умения и способности быть использованными в любой местности, а это именно ремесла сапожников, портных и т.д.), итак, еврей‑ремесленник или мелкий торговец имели мало шансов стать в короткое время заправскими землепашцами, но нужда в черте оседлости гнала их, и всякий раз они убеждались, что христианская проповедь «о нравственном перевоспитании людей бесполезных» лишь укрывала полный произвол в обращении с евреями, при этом настолько самоуверенный и наглый произвол, что, казалось, коренному (читай, захватившему эти участки Божьей земли огнем и мечом) населению этот произвол был дарован небом.
А как же шинкарство, как спаивание евреями народа? Федор Достоевский, писатель, утверждает, что евреи‑шинкари спаивали русский народ. Тюгенбах‑Росбах, барон, то же самое утверждает относительно немецкого народа. Но киевский губернатор граф Гудович, который специально организовал комитет по изучению этой проблемы, имеет на данный счет иное мнение. О еврее‑шинкаре он сообщает: «Шинкари не имеют насущного с семействами их пропитания, поелику, по здешнему обыкновению, шинкарю платится из прибылей от продажи вина самая превосходная часть десятая, а по большей части – пятнадцатая». А где же остальные девять десятых или четырнадцать пятнадцатых прибыли? На это даст ответ все тот же авторитетный комитет, созданный киевским губернатором. «Доколе у белорусских и польских помещиков (добавим, и иных дворян‑винокуров) будет существовать теперешняя система экономии, основанная на продаже вина, доколе помещики не перестанут, так сказать, покровительствовать народному пьянству, дотоле зло сие, возрастая год от года, никакими усилиями не истребится и последствия будут все те же, кто бы ни был приставлен к продаже вина, еврей или христианин». Надо лишь добавить, что и подбор евреев‑шинкарей велся, конечно, не международным еврейским кагалом, а самими же христианами‑винокурами и предпочтение делалось тем, кто ради пропитания готов был на любую аморальную верную службу.
Нужда вообще была уделом подавляющего большинства еврейского населения. Когда же нужда становилась всеобщей, когда те или иные губернии России поражал голод, положение евреев становилось ужасающим, может, еще хуже, чем при погромах. Создаваемые земством и прочими общественными организациями комитеты помощи голодающему населению в основном проявляли полное равнодушие к гибели, к вымиранию целых семей, целых местечек. Брошенные на произвол судьбы, евреи бродили, как описано в либеральной газете тех лет, «по полям, ища пропитания наподобие голодных собак, они целыми массами питались кочерыжками, брюквенной и картофельной шелухой и умирали тысячами от тифозной горячки». Здесь асемитизм, полное безразличие к судьбе евреев со стороны земства, проявлял себя не менее жестоко, чем обычный, знакомый всем антисемитизм – вражда к евреям со стороны крепостника‑консерватора. Но и в обычные, бытовые, то есть никакими крайними бедствиями не отмеченные, годы положение основных слоев еврейского населения было на границах нищеты. У еврея была отнята возможность стать не только крестьянином, но и пролетарием, ибо он был лишен самого важного для фабричного рабочего вида свободы – свободы передвижения. Еврейский ремесленник, запертый в черте оседлости, постоянно оставался без работы. Еврейский мелкий лавочник‑торговец по сути был все тем же полунищим. Вот описание одного из французских комитетов по изучению бытового положения евреев в России:
«Мы посетили в Кременчуге, Елизаветграде, Одессе эти несчастные лачуги из сгнивших досок, где по два семейства в пять‑шесть человек в каждом ютятся в одной комнате в девять квадратных метров без перегородки. Мы видели гомельские ямы, которые заключают в себе сто двадцать подобных мазанок, построенных в уровень с землей, где ветру предоставляется широкий простор, где живет до двух тысяч человек, причем в некоторых из них единственная комната служит в одно время и жилым помещением, и кухней, и лавкой. Мы видели в Вильне подвалы, или, вернее, подподвалы, в которые можно попасть не иначе как опустившись на два этажа ниже поверхности земли. Пять тысяч семейств, то есть двадцать тысяч человеческих существ, живут в этих логовищах. В одном из них, состоящем из комнаты в пять квадратных метров, мы видели двадцать совершенно чужих друг другу детей, женщин в отрепьях, голодных мужчин. Полный мрак наполнял этот погреб. В середине дня, при палящем солнце, мы должны были зажечь свечу, чтобы видеть эту картину ужаса и разрушения».
Так жили «эксплуататоры – поработители коренного христианского населения», так жила основная масса народа, который, по словам последователя Дюринга Генрици, «весь является капиталистическим». Надо ли удивляться, что все мало‑мальски сохранившее свое достоинство поднималось из этих подвалов в революцию? У начальника охранного отделения Зубатова были свои представления о революции, но основные причины притока еврейства в революцию он понял твердо, хоть и безуспешно пытался это объяснить таким философам действительности, как Шульгин и Пуришкевич. Не то чтобы это трудно было понять, это невыгодно было понять деятелям подобного направления. И вот когда прошло шестьдесят лет нового, созданного революцией строя, философ действительности, некто Бегун (мы называем фамилию этого идеологического членистоногого не потому, что она чем‑то возвысилась над ему подобными, а потому, что все ему подобные бегут в том же направлении), итак, Бегун назвал в своей книге, изданной тиражом в сто пятьдесят тысяч экземпляров, подобные, приведенные выше описания дореволюционной жизни евреев, «сионистскими всхлипываниями» и сочинил буквально следующее: «Еврейское население России, несмотря на политическое неравноправие, стояло выше коренного (опять знакомый термин) населения черты оседлости по уровню благосостояния, грамотности, образованию и другим важнейшим социально‑экономическим показателям, о чем известно из материалов статистики». Иными словами, и при царе евреи жили лучше остального населения России. И все это основано на материалах статистики. Какой статистики? И тут он приводит цитату (Бегун вообще любит цитировать, словно чувствуя, что его личным словам доверять нельзя, но «обратите внимание, что говорят другие, что, в конце концов, говорят они сами»), итак, приводит цитату некоего, как он утверждает, американского сиониста Д. Шуба: «До Октябрьской революции процент грамотных евреев в любом местечке был значительно выше грамотности великороссов, украинцев или белорусов». Никаких цифр не приводится, одни лишь фразы. Но допустим, действительно, если анализировать культурный уровень России не через Петербург или Москву, а через местечки, то на три грамотных еврея, умеющих читать, писать, приходилось два грамотных великоросса, украинца или белоруса. Как сказал Чехов, «наши читальни в провинции пустуют, в них можно встретить одних лишь молодых евреев». Однако об основном социально‑экономическом показателе, упоминаемом Бегуном, о еврейском благосостоянии в царской России, которое выше благосостояния «хозяев‑славян», далее ничего не говорится и ничего не цитируется. Оно и понятно. Ведь несмотря на всю отвечающую требованию момента идеологическую маскировку Бегуна, на его бенгальский огонь в адрес бяк‑антисемитов, на его цитаты из Шолом‑Алейхема, ясно, что идеологический маскхалат сделан из маркизета и через этот прозрачный материал видно естественное тело современного философа действительности во всех его стыдных подробностях, соответствующих тем «личным причудам», которые обнаруживает Энгельс в расовом социалисте Дюринге. Но следует заметить, что, в отличие от сталинского государственного антисемитизма, в лице бегунов на разные идеологические дистанции мы наблюдаем возрождение антисемитизма общественного, который под прикрытием антисионистских цитат вытаскивает на страницы советской печати правые черносотенно‑монархические, по сути белогвардейские антисоветские идеи. Ибо все большее число русских националистов‑черносотенцев, которые в сталинские времена примкнули к советской идее, ныне прямо или косвенно опять переходят на старые антисоветские позиции Шульгина и Пуришкевича…
Но вернемся к еврейской бедности. Вернее, закончим с еврейской бедностью и поговорим о еврейском богатстве… Исторически оно всегда представляло из себя корову, которая пасется на чужом лугу, немецком ли, французском ли, русском ли, испанском ли, то есть на том участке Божьей земли, который в свое время, в соответствии с законами человеческой истории, был захвачен той или иной частью «коренного населения». Еще в средние века христианские юристы создали для евреев специальную ступень феодальной лестницы: они – крепостные короны – servi camerae, а отсюда, согласно римскому учению о рабстве, следовало, что все принадлежащее евреям составляет собственность императора. Сама личность еврея есть имущество короны и лишь в такой форме находит себе защиту. Но защита эта дорого оплачивалась и редко приходила вовремя. Еврейская корова перерабатывала ту или иную «национальную» траву в межнациональное космополитическое богатство – деньги, естественно, нагуливая и себе бока. Но едва она становилась слишком тучной, как владельца луга тянуло с молочной на мясную пищу, и тогда он объединялся с нищим мясником, единственное имущество которого – нож. Богатство вообще бессильно перед союзом власти и нищеты. Это понял Дюринг, разрабатывая свою теорию насилия. Правда, это союз разрушителей. Но, в конце концов, на пустующие луга всегда можно загнать опять стадо тощих коров, или они придут сами, гонимые голодом.
Крестьянские восстания и крестовые походы Средневековья почти всегда начинались с избиения евреев и грабежа их имущества. Помимо религиозно‑расовых и человеческих радостей, свойственных падшей человеческой натуре, они приносили и экономическую выгоду, освобождая должников разных слоев населения и давая возможность присваивать имущество убитых и изгнанных. Даже если такие выступления начинались по экономическим причинам, они обязательно принимали антисемитскую расовую форму. Кстати, о должниках и ростовщичестве, еще одном важном поводе для проклятия в адрес евреев. Ростовщичество явилось, как известно, результатом недостаточно развитой в Средние века финансово‑кредитной системы и важным элементом, ее заменяющим. Ростовщиков проклинали, но без их услуг вряд ли могли обходиться кредитные операции в средние века и отчасти даже в более поздние времена. Но только ли евреи занимались ростовщичеством? Монастыри и епископы, князья и горожане, менялы и монетчики, ганзейские купцы в Англии и итальянцы во Франции – все старались увеличить доходы этим путем, не обращая внимания на запреты церкви, грозившей христианам отлучением за ростовщичество. Даже сам церковный рыцарско‑тевтонский орден давал деньги в рост. Евреи, в отличие от христиан, просто могли производить этот промысел более открыто и более умело, не в смысле большего, чем христиане, ущемления кредиторов, а в смысле соблюдения больших личных выгод, связанных с оборотом капитала. Когда в 1236 году Людовик IX во Франции хотел запретить евреям кредитные операции, его бароны запротестовали, заявив: «Евреи‑ростовщики лучше ростовщиков‑христиан, которые еще более притесняют своих должников». Конечно, нравственно‑моральный облик и тех, и других был далек от совершенства, но здесь мы видим одну из аксиом антисемитизма: переложение общераспространенных человеческих слабостей и дурных свойств на еврейского козла отпущения. То же и при экономическом развитии в более позднюю эпоху, когда феодализм, отметаемый капитализмом, перекладывал хозяйственные проблемы и причины разорения феодального хозяйства с капитала вообще на еврейский капитал, с которым легче было бороться внеэкономическими средствами.
Однако крики о еврейском могуществе и еврейском капитале возымели странное воздействие на еврейские торгово‑промышленные круги в конце XIX – начале XX века и, создается впечатление, действительно убедили их, что в либеральное время проблема еврейской тучной коровы и нищего мясника, владеющего лишь острым ножом, более не существует. Подобно Фридриху Энгельсу, они восприняли расовые теории социалиста Дюринга как «личную причуду». В то же время они слишком уповали на консерватора Бисмарка, весьма точно назвавшего антисемитизм «социализмом дураков». Но когда в середине тридцатых годов XX века еврейские банкиры и промышленники начали мыть зубными щетками берлинские тротуары, они поняли слишком поздно, за кем была если не природная, то противоположная ей историческая правота и каков вообще вес дурака в человеческой истории. Власть левых социалистов‑антисемитов во главе с философом действительности Адольфом Гитлером существовала крайне недолго и почти все время в чрезвычайных военных условиях. Поэтому твердо о ее экономической структуре сказать трудно. Однако даже на первый взгляд нельзя утверждать, что в гитлеровском социалитате существовал капиталистический строй в полном смысле этого слова. Существование капиталистов еще не значит существование капиталистического строя. Так же как упразднение капиталистов еще не значит упразднение капиталистического строя. Это возможно лишь при упразднении капиталистического производства, основанного на разделении труда. Когда в наше время азиатский социализм попытался это сделать, то есть перевести промышленность на кустарные рельсы, такая промышленность оказалась попросту разрушенной. В этом ценность экономической теории Энгельса, но в этом и ценность политической теории Дюринга, пусть отрицательная, но ценность, которая объясняет, как посредством теории насилия можно создать социалистический способ распределения при сохранении капиталистического способа производства. Создается своего рода экономический гермафродит, при котором свойства капитализма существуют наряду со свойствами социализма. Другое дело, что природные экономические процессы при этом отменить невозможно, и здесь правота Энгельса полнейшая. Но результаты этих природных экономических процессов, действующих против созданных политическим насилием экономических уродств, сказываются не сразу и зависят от многих факторов: национальных, географических, общеисторических и т.д.
Ярким результатом подобных природных экономических процессов, пришедших в столкновение с навязанным политическим насилием порядком вещей, является революция в России и приведшие к ней предреволюционные противоборства. Главным источником революционного брожения являлся в те времена не национальный вопрос, как бы остро он и тогда ни стоял, а вопрос аграрный – центральный вопрос всякого феодально‑крепостнического государства. Именно аграрный вопрос был той многовековой хронической болезнью царской России, которая в конце концов свела ее в могилу. И когда кадет Маклаков, выступая в Государственной думе, заявил: «Дальше так жить нельзя», – то по форме с ним согласились многие. По форме, но не по сути. Все понимали, что существующий в России порядок вещей гибнет, но никто не хотел взять на себя ответственность за эту гибель. И тогда русские философы действительности в который раз нашли выход в еврее. В еврее‑революционере и еврее‑капиталисте, хотя даже на уровне четырех арифметических действий ясно, что никакое национальное меньшинство, тем более в массе бесправное, не способно даже при желании ни создавать, ни решать фундаментальные проблемы такого большого колониально‑империалистического государства, как Россия. Многие представители правящего сословия не хотели это понять, но некоторые поняли, и среди них такой по сути консерватор и антисемит, как П.А. Столыпин. Столыпин понял, что трагическое положение в русской деревне, ведущее к трагическому положению России в целом, смешно сваливать на Dorfjuden. Но его идеи о разрушении крестьянской общины, о создании «отрубов», о наделении части крестьян землей из земли общекрестьянской хоть и были ударом по феодальным отношениям, хоть и были шагом в правильном капиталистическом направлении, решающего значения, поворотного значения иметь не могли. Тем не менее даже и за это его убили. Кто убил? «Меня убьют, и убьют члены охраны», – сказал Столыпин незадолго до смерти.
Существовал и существует еще и сейчас, особенно в определенных эмигрантских кругах, миф о процветающем дореволюционном сельском хозяйстве России, которая, мол, была житницей Европы. Россия действительно вывозила хлеб, но делала она это, поражаемая постоянно голодом, не от избытка. Русский помещик‑дворянин, несмотря на все его декламации и патриотические слезы, всегда ставил свои интересы выше интересов отечества. Но главная суть помещика‑дворянина как подлинного хозяина дореволюционной России и ее подлинного губителя все‑таки не в этом. Не в вывозе хлеба из голодной России и не в дурных моральных свойствах. Тем более что в правящем дворянском сословии, может, не определяя его облика, но все‑таки существовали люди и высокой морали, и серьезной ответственности перед страной. Поэтому мы при анализе будем исходить не из моральных критериев Дюринга, а из экономических критериев Энгельса. Дюринг, проповедуя свои социалистические взгляды на сельское хозяйство, утверждает со свойственной ему пышностью изложения, что «господство над природой и хозяйственное использование земельной собственности на больших пространствах» – дело естественное, неестественен лишь «труд порабощенных людей». Оно и понятно, ибо в будущем социалитате Дюрингу надо перейти к своему сельскому коллективному хозяйству – хозяйственной коммуне, где также используются большие земельные пространства, но где, по ироническому замечанию Энгельса, «царит небесная атмосфера равенства и справедливости на основе уравнительного социализма г‑на Дюринга». Отсюда его убеждение, что обработка земли на больших пространствах является наиболее естественной еще с древних времен. В ответ Энгельс приводит слова римского историка Плиния: «latifundia perdidere Italiam», то есть латифундии погубили Италию. Ибо в Риме земля была освоена для земледелия зажиточными крестьянами, которые и составляли основную экономическую и политическую силу Рима. Когда же крупные помещичьи хозяйства‑латифундии вытеснили крестьянина, объединили его участки в большие комплексы и заменили крестьянский труд трудом рабов, экономическая сила Рима, а вместе с ней и политическая сила были подорваны. «В Северной Америке, – пишет Энгельс, – значительнейшая часть земельной площади была приведена в культурное состояние трудом свободных крестьян, тогда как крупные помещики Юга со своими рабами и своей хищнической системой хозяйства истощили землю до того, что на ней стали расти только ели, а культура хлопка вынуждена была передвигаться все дальше на Запад». Таким образом, всюду, где появлялся крупный землевладелец, следовало хищническое разграбление земли, хищническая распашка пустошей и пастбищ или, наоборот, хищническое превращение пахотной земли в пастбища, а то и просто в парки для крупной дичи. Истощая землю, помещик‑дворянин рубил сук, на котором сидит. Но в таких земледельческих аграрных странах, какими были в XIX веке Россия и отчасти Германия, они рубили сук, на котором держался государственный порядок вещей. И прежде чем в русских «дворянских гнездах» наступило лирическое умирание, прежде чем лопахины начали рубить вишневые сады раневских, раневские вместе со своими рабами‑крестьянами несколько веков подряд рубили, корчевали, высасывали, истощали богатые Божьи пространства, названные Русской империей.
Что же представляет из себя помещичье хозяйство и его социалистический прообраз – сельская коллективная хозяйственная коммуна Дюринга? Почему при всем своем экономическом уродстве они существовали в феодально‑крепостнической России несколько столетий, почему они существуют и в социалитате? Потому что они представляют из себя прежде всего не форму выгодного экономического хозяйствования, а форму выгодного политического господства. В помещичьем хозяйстве, как и в хозяйственной коммуне, политика довлеет над экономикой путем насилия. Богатый помещик и нищий малоземельный крестьянин – вот главные разорители земли. И если П.А. Столыпин действительно попытался бы провести аграрную реформу в России, чтоб предотвратить социальную революцию, ему надо было бы сокрушить помещичье‑дворянское сословие, частью которого он сам, саратовский помещик, был. Мы знаем, что даже за ничтожно меньшее желание это сословие убило своего именитого отщепенца. Так какие уж тут Dorfjuden, какие уж тут евреи‑социалисты, когда речь шла о разрушительных процессах, проистекающих из самого фундамента русской государственной жизни. Для того чтоб Столыпину предотвратить социальную революцию, вряд ли можно было наделить одних крестьян за счет других крестьян землей, надо было наделить все крестьянство за счет всей конфискованной помещичьей земли. То есть начать все ту же социальную революцию с другого конца, ибо в таком деле Столыпин вряд ли мог бы обойтись без ЧК или подобного учреждения, предназначенного для насилия. Это особенно ярко проявилось в половинчатом характере Февральской революции, которая не выполнила главной поставленной перед ней задачи, поскольку главной задачей всякой буржуазной революции является, как известно, не свержение монархии, а сокрушение феодального дворянско‑помещичьего сословия. Вряд ли его можно было сокрушить мирными средствами, как всякое, впрочем, правящее, но впавшее в паразитизм сословие. Во всяком случае, история, как правило, не отпускает на это времени. Временное правительство было слабым, бессильным именно потому, что не смогло выступить против дворян‑феодалов на стороне крестьянства и капиталистов. Если б оно решилось на это, а для этого оно должно было включать в свой состав совершенно других людей, которых либо не было, либо было ничтожно мало среди революционной интеллигенции, то тогда оно обрело бы подлинную силу и подлинную власть, которая позволила бы ему довести до конца ту самую буржуазно‑демократическую революцию, о необходимости которой еще в начале века говорил марксист Плеханов.
Используя образ г‑на Дюринга – Робинзона со шпагой – в качестве символа правящего сословия, Энгельс пишет: «Если Робинзон мог достать себе шпагу (а даже на фантастических островах робинзонад шпаги до сих пор не растут на деревьях), то в одно прекрасное утро Пятница является с заряженным револьвером в руке, и тогда все соотношение «насилия» становится обратным…»
Беря «насилие» в кавычки и по своему обыкновению подтрунивая над своим, хоть и нерадивым, но собратом по социализму, Энгельс пишет: «Мы просим читателя извинить нас за постоянные возвращения к истории Робинзона и Пятницы, которым, в сущности, место в детской, а не в науке. Но что делать? Мы вынуждены добросовестно применять аксиоматический метод г‑на Дюринга, и не наша вина, если мы постоянно вращаемся в сфере чистого ребячества». Наукой, конечно, и не пахло, когда в одно прекрасное утро (вернее, в один прекрасный вечер, мы даже знаем, в какой именно, и помним его дату) Пятница с заряженным револьвером в руке явился к обанкротившемуся Робинзону с дворянско‑помещичьей шпагой. Но было ли это ребячеством? Тем более что на следующей странице «Анти‑Дюринга» сам Энгельс пишет, что «введение огнестрельного оружия повлияло революционизирующим образом не только на само ведение войны, но и на политическое отношение господства и порабощения. Чтоб иметь порох и огнестрельное оружие, нужна была промышленность и деньги… Огнестрельное оружие было с самого начала направленным против феодального дворянства…» А как попал заряженный револьвер из рук незрелого русского капиталиста, так и не сумевшего совершить в феврале буржуазную революцию, в руки Пятницы, Энгельс показывает, разбирая это в несколько неожиданном для политэкономии разделе «Тактика пехоты и ее материальные основы»: «Введенная во Франции в 1777 году, заимствованная у охотничьего ружья изогнутость ружейного приклада, представлявшего раньше совершенно прямое продолжение ствола, позволила целиться в определенного человека, не делая промаха. Без этого последнего усовершенствования нельзя было бы при помощи старого ружья применять стрельбу в рассыпном строю». Следовательно, увеличение эффективности действия пехоты приводит к созданию революционной системы вооружения народа. Правда, из этого Энгельс делает вывод: «А это означает взрыв милитаризма и вместе с ним всех постоянных армий изнутри». Но мы опять отнесем этот вывод за пределы плодотворного для диалектика процесса в идеалистический Абсолют. Мы знаем, что именно пехота из крестьян составила основу революционной силы в России. Изогнутый приклад, заимствованный у охотничьего ружья, позволил ей целиться в определенного человека, не делая промаха. Лозунги социалиста Дюринга, заимствованные у Прудона, – «Собственность есть кража» и «Грабь награбленное» – были ее (пехоты) теоретической основой. А присутствовали ли при этом евреи‑социалисты или евреи‑капиталисты, является деталями второстепенными, как бы их ни пытались раздувать с разных концов…
Однако пора возвращаться к нашим антисемитам, которые в принципе со стороны выглядят весьма забавными ребятами человеку непредвзятому, то есть для которого наука превыше всего. Такому человеку антисемиты могут пролепетать по‑ребячьи массу смешных вещей о социальных проблемах наций, о новых путях экономического развития и даже о новых законах национальной физики и химии. Мы знаем, как рассмешил Энгельса основоположник научного расового социализма левый антисемит Дюринг. Энгельс пишет: «Сконструированный по этим новым законам физики прибор послужил бы единственно для измерения невежественной заносчивости г‑на Дюринга». Но в ответ на этот остроумный язвительный смех Энгельса мы скажем: Дюринг еще не успел изложить основной части своих воззрений на социалистическое будущее как переходную стадию к будущему коммунистическому через хозяйственную коммуну. Когда он начнет их излагать, а вы по своему обыкновению начнете их насмешливо критиковать, то мы еще посмотрим с точки зрения реального практического социализма, кто из вас оппортунист и с кем социалисты‑практики будут смеяться последними. Вам, Фридрих Энгельс, тогда не поможет даже ваше близкое знакомство с Карлом Марксом.

X

«Вот письмо, полученное от Марьи Васильевны, которое прочитала нам, русским делегатам конгресса, Надежда Степановна. Письмо это помимо того что оно подчеркивает самоотверженность и моральную чистоту наших первых женщин, общественных деятелей антисемитического движения, заставляет задуматься и о будущих национальных путях русского антисемитизма.
«Милая Надежда Степановна! 21 августа истекло ровно двадцать лет, как известная вам большая икона Божьей Матери, моя неизреченная радость и неизглаголенная благость, оставила храм Саввинской церкви и перешла к нам в дом. Этот день всегда был мне дорог и праздновался мною наравне с самыми великими праздничными днями Рождества и Светлого Христова Воскресенья. Я убрала Мать Божию свежими новокупленными цветами, у меня был еще привезен из Харькова прекрасный церковный ставник – свеча. Были заказаны большие всенощные хлебы для посвящения и большой графин церковного вина. У меня было привезено с собой церковного вина полведра. Потом Всенощная – это подобие древнего христианского вечера любви. Был у меня настоящий радостный великопраздничный стол. Одно жаль, что нет вас, милая Надежда Степановна, рядом. Ах, Надежда Степановна, вспомнилось мне, как мы с вами молодыми девушками ездили на Волынь навестить простой народ, страдающий от притеснения жидов. Помните угощение, которое мы устроили для детей бедных поселян, отцы которых были задержаны и посажены в каталажку местными властями за то, что чаша их терпения от еврейской эксплуатации переполнилась. Мы с вами усадили христианских наших детей за длинный стол. Посреди стола свежие яблоки, а по углам четырьмя пирамидами конфеты, орехи и двух сортов пряники. По обоим концам стола стояли вазы с вареньем, с заказными превкусными булками, изюмскими хлебцами и плюшками. А помните, Надежда Степановна, нашу совместную встречу моего светлого праздника пять лет назад? Какая у нас рыба была! Как будто сама Матерь Божья выбрала всю лучшую из Донца и прислала нам для торжества. И, начиная с осетрины и до бланманже, все лучшее было у нас на столе. За десертом, который тут же был соединен с чаем, пробка не хлопнула, но белое донское зашипело в бокалах, и, обратясь к радостно сияющей иконе, я сказала не английским спичем, а нашим русским, пришедшим на душу словом… Милая Надежда Степановна! Не смотрите на пятна. Эти строки письма закапаны моими слезами в минуту писания…»
– В общем, дальше личное, – сказала Надежда Степановна и, чтоб справиться с волнением, вышла в соседнюю комнату.
Они с Павлом Яковлевичем снимали большую квартиру в английской части Дрездена.
– Да, – сказал Павел Яковлевич тихо, – как бы Европа ни пыталась в соответствии с новой модой заменить в борьбе с евреями Христа наукой, а нам, русским, ни в чем, а в особенности в антисемитизме и патриотизме, без Христа не обойтись…
– Это не мода, – пытался я возражать мягко, – развитие идет, и обновление касается всего, в том числе и проблем, связанных с решением еврейского вопроса. Впрочем, женский антисемитизм никогда, наверное, не сможет обойтись без религии.
– Как это вы можете борцов с врагами христианского общества делить по признакам пола, – возражал Павел Яковлевич.
– Евреи прежде всего враги не христианского общества, – мягко возражал я, – а арийской расы, к которой мы с вами, уважаемый Павел Яковлевич, принадлежим. А понятие раса связано с физиологией. Физиология же меж мужчинами и женщинами неизбежно разная. Но в этом не только нет беды, а как раз наоборот, польза. Женский антисемитизм вносит облагораживающий и искренний иррациональный элемент, тогда как мужской антисемитизм вносит рациональную основу.
– Именно так, – поддержал меня Путешественник. – Когда сенат послал на утверждение императрице Елизавете Петровне представление об использовании еврейской торговли с выгодой для страны и казны, она наложила резолюцию: «От врагов Христовых не желаю интересной прибыли».
– Ныне не то, – сказал Павел Яковлевич. – Ныне сплошной меркантилизм… Помню, лет десять назад пришлось мне участвовать в одной возмутительной тяжбе… В городе Кременчуге местный торгаш, христианин‑домовладелец, продал еврейской общине дом для иудейской молитвенной школы рядом с христианским храмом. А ведь согласно статье 150‑й церковного устава еврейские синагоги и молитвенные дома должны быть не менее ста саженей от православных церквей… И представьте, пока Синод не вмешался, дело рассматривалось в пользу торгаша… Или возьмем другой прискорбный факт… Согласно статье 1416 Уложения о наказаниях, евреям запрещено присвоение христианских имен. Однако сплошь и рядом среди евреев, особенно образованных, попадаются то Петр, то Борис, то Григорий…
Надежда Степановна вернулась в столовую умытая и успокоенная. Подали устриц и бургундское вино.
– Мы местное немецкое пиво не употребляем, – сказал Павел Яковлевич. – Да и еда у них тяжелая… Наде нельзя, а я не люблю.
– Эх, соскучился я по русскому обеду, – сказал Купец. – Не люблю ни здешней еды, ни здешних ресторанов. Даже голубого угря с трудом ем… Лучшие рестораны в России, господа, это не при гостиницах, а на волжских пароходах… Ни один знаменитый ресторан Петербурга, Москвы, Киева или Варшавы не променяю.
– Совершенно с вами согласен, – сказал Путешественник, – взять самолетный пароход «Некрасов». Билет первого класса тридцать рублей, на пятые сутки в Астрахани. Прислуга расторопная с приличным тоном хорошего дома. Обед из четырех блюд: щи, осетрина, рябчики и мараскиновый крем – рубль.
– А на Нижегородской ярмарке, – заметил Купец, – обед из четырех блюд полтора рубля, и прескверный обед…
Я люблю, когда русские люди ведут между собой такие разговоры. Мы в России слишком измучены проблемой, а ведь как раз беспроблемные разговоры часто указывают на то, что нация крепка и уверена в себе. Вот и сейчас, в момент такого беспроблемного отдыха, мне приятно наблюдать за нашей делегацией русских антисемитов со стороны. Надежда Степановна сияет мягкой, хоть и несколько увядающей уже русской красотой. Павел Яковлевич заложил по‑аристократически салфетку за воротник. У него свежий, задушевный юношеский тембр, какой бывает у людей верующих и увлекающихся. У Путешественника умная бритая физиономия профессорского типа и нервно‑живая речь. Купец говорит спокойно и безапелляционно, как всякая искренняя, но малокультурная натура.
– В Тифлисе вывески на русском языке, – говорит Купец, – но фамилии все туземные и как будто располагают к чиханию… адзе… одзе… инцы… анцы… чиритахчирахачианцы… – Купец хохочет, как может хохотать лишь русское, крепкое физическое здоровье…
Действительно, передает он все эти нерусские названия смешно и по‑русски беззлобно. Мы тоже смеемся и окончательно настраиваемся на легкий лад.
– В Тифлисе, – говорит в тон Купцу Путешественник, – в гостинице «Северные номера» приносит мне грузин чужой чемодан и говорит: «Жимодан твой?» – Я разозлился: «Варвары, – кричу, – Азия!»
– А дороговизна, – говорит Купец, – рюмка кахетинского двугривенный… Ессентуки дешевле в Москве стоят… Спрашиваю, сколько номер стоит – «рубь тризит пять». – Он опять заразительно хохочет.
– Всюду тайна чужой души, – говорю я, – и все‑таки в глазах инородцев нет такой затаенной вражды, которую питает к нам, русским, еврей.
– Мне один отставной солдат сказал, – говорит Надежда Степановна, распоряжаясь одновременно за столом как радушная хозяйка, – я когда в местах народных восстаний против евреев бываю, всегда люблю записывать народные мысли.. Солдат сказал: «Шамиль супротив русского оружия не устоял. Много крови нашей выпил, двадцать лет пил, а не устоял. Так еврей и подавно не устоит».
– Нет, – отвечает Купец, – тут, Надежда Степановна, дело посложней… Еврейский элемент постепенно проникает на Волгу. В Царицыне их уже немало.
– Я отмахал по России пять тысяч верст, – замечает Путешественник своим умным, нервно живым профессорским говорком, – и ни разу не мог убежать от еврейских клопов.
– Если евреи разольются вокруг страшным потоком, вся колонизаторская энергия России пойдет прахом, – говорю я. Эта моя мысль есть краткий тезис речи, с которой я намерен выступить на конгрессе.
– Вся беда в том, – говорит Купец, брезгливо отодвигая от себя блюдо с устрицами, – что наш капитал лежачий. Как писал один литератор, с подвижным капиталом и на окурках можно миллион нажить. Сила еврея в деньгах. Пока деньги у евреев, нижегородские спасители отечества нас, русских коммерсантов, знать не желают. Был бы я, например, еврей, и была бы у меня фамилия, ну допустим, – он поднимает глаза вверх, силясь представить себя евреем и подобрать себе какую‑нибудь еврейскую фамилию понеобычней, – ну допустим, Жукенплейш, – озорно выпаливает Купец и хохочет, как всегда смеется русский человек, видя или воображая что‑либо еврейское, над которым он чувствует свое превосходство, даже будучи беден и зависим от еврейского богатства, превосходство, которое не покупают, а которое получают в жилы свои от родительской славянской крови, – Жукенплейш, – повторяет Купец, довольный выдумкой, однако, снова став серьезным, он твердо заявляет: – Деньги у евреев надо отнять. На конгрессе господин Генрици правильно об этом говорил.
– Дело не только в деньгах, но и в умении, – говорит Путешественник. – Например, по вину Россия вполне может составить конкуренцию многим. Мы производим двенадцать миллионов ведер вина, но держим его в бурдюках. А если сравнить это с успехами сахарозаводчиков…
– Сахарозаводчики выскочили в люди, связавшись с еврейским капиталом, – покраснев, заявляет Купец.
Нет, русский человек все‑таки долго еще не может вести распространенный в Европе легкий, непринужденный разговор. Даже отдых его наполнен проблемами. Слишком тяжелы и многообразны эти наши проблемы. Спор перескакивает с проблемы на проблему и становится сугубо коммерческим, экономическим, по‑настоящему понятным лишь Купцу и Путешественнику, который владеет в нескольких местах России доходными имениями.
– Наша русская пшеница, – говорит Купец, – всегда считалась на европейском рынке самой дешевой, а теперь мы ее вынуждены продавать по 35 – 40 копеек пуд. Вот и будьте добры, потеряли заграничные рынки. Конечно, Европа нашла других поставщиков. Теперь извольте отвоевывать рынки. Что в год потеряешь, в десять не вернешь. Дешевле продавать невыгодно, а по такой цене у нас никто не берет.
– Отчего ж так? – спрашиваю я.
– Урожаи в поместьях все хуже, – отвечает за Купца Путешественник, – землю высосали, а агрономией заниматься не хотят… А вы, – обращается он к Купцу, – бросьте торговать пшеницей, займитесь виноградом. Мне прошлогоднее «Каберне» дало 75 тысяч чистого дохода. Вино, как ни мал сбор, дает 20 тысяч рублей чистоганом.
Я, видя, что спор этот скучен для хозяев – Надежды Степановны и Павла Яковлевича, решил перевести разговор в более живое и понятное для всех русло. Тем более что страсти обострились и Купец крикнул Путешественнику:
– Россия – это не вино, а пшеница. Это русский продукт, а чем попало торговать мы не намерены. Лишь бы выгода – это еврейский подход.
– Как насчет торговли вином или пшеницей, – сказал я, улыбаясь, – тут мы с Надеждой Степановной не специалисты, но виноград в Крыму выращивают отменный.
– Да, да, – сказала Надежда Степановна, – Марья Васильевна пишет, она в Ялте только виноградом в основном и питается. Так врачи предписали – виноград и ялтинский воздух.
Однако Купец, распаленный спором, все еще не мог избавиться от желания во всем и всем противоречить и делал это сообразно своей простой, искренней, отчасти даже до бестактности искренней натуре.
– Виноград? – живо переспросил он, точно ожидая, что кто‑либо похвалит крымский виноград, и заранее приготовив слова, чтобы его обругать. – Дерут невозможно. Фунт винограда по 15, 18, 25 копеек… Это в сентябре… А в Киеве пуд винограда три рубля.
– Ну как можно сравнивать киевский виноград с крымским? – сказал Павел Яковлевич.
Последние дни он не только сам старался не раздражать Надежду Степановну, но даже трогательно оберегал ее от посторонних раздражений. Позднее я выяснил, что Павел Яковлевич узнал об интересном положении своей гражданской супруги и был очень счастлив. Но Купец вел свою линию.
– Конечно, – говорил он, – в Киеве покислей, попроще, но зато три рубля пуд… Да и вообще в Крыму дерут невозможно, а номеров свободных все равно никогда нет… Ни в «России», ни во «Франции», ни в «Гранд‑отеле» номера не найдешь… А почему? Питерские и московские истерички и психопатки приезжают и нанимают себе проводников– татар… А татары все альфонсы. Недаром говорят: в оны времена в Сибири очень модны были обезьяны, а теперь в Ялте татары… Абдулки…
Я видел, что Надежда Степановна нехорошо покраснела и хотела как‑то остановить, перебить Купца, но он, что случается с нашим русским торговым простым человеком, вошел в раж.
– И больные цену набивают… Куда ни посмотришь, желчно‑геморроидальные или малокровные столичные физиономии… В прошлом году я номер достал только в «Центральной»… Цена два рубля… Маленькая комната, на обоях пятна… Думаю, Господи, может, еще вчера там лежал чахоточный или чахоточная, выплевывая чахоточные палочки вместе с виноградной шелухой… А я теперь этим воздухом дышу…
Сцена, после этого случившаяся, была крайне неприятна. Надежда Степановна встала и заткнув рот кружевным платком, чтоб сдержать рыдания, поспешно ушла вновь из столовой. Однако на этот раз решительно, ибо приняла все сказанное за намек на свою подругу Марью Васильевну. Намека, конечно, не было, но от этого неловко и не к месту сказанные слова не могли исчезнуть. Наступила тишина.
– Тэк‑с, – только и произнес Павел Яковлевич, но произнес таким образом, что Купец, все поняв, ответил:
– Ежели я кажусь вам пьяным, то могу уйти.
И, холодно кивнув, вышел.
С этого прискорбного и нелепого, я бы даже сказал, несчастного случая нас, русских делегатов, на антисемитском конгрессе осталось четверо. Купца я как‑то видел издали на улице, но он, очевидно, также заметив меня, поспешил ретироваться. Потом он исчез, очевидно уехал назад, в Россию. Но нет худа без добра. С уходом Купца наша делегация русских антисемитов стала более однородной, сплоченной, культурной, и это способствовало дальнейшему успеху наших выступлений на конгрессе.

XI

Между тем конгресс приближался к своему апогею, каковым я, да и многие иные делегаты и публика считают выступление лидера народных антисемитов Виктора Иштоци. Принятием тезисов Штеккера были удовлетворены только консервативные или политические антисемиты. Я слышал, что они на этом хотели и закончить конгресс, но встретили отпор со стороны большинства и по сути превратились хоть временами и в сочувствующих, но в основном в молчаливых зрителей. На первый план выступают народные радикальные антисемиты. Желание политических антисемитов повлиять своей антисемитской пропагандой на правительственные круги нашло свое выражение в хладнокровно обдуманных, строго взвешенных «Тезисах». Стремление антисемитов народных возбудить своими антисемитскими речами народ – в «Манифесте» Иштоци. Эти два документа так же различны между собой, так же непохожи друг на друга, так же противоположны в своем виде и характере, как личный характер и национальный тип их составителей. Тезисы бранденбуржца и проповедника при дворе могли быть прочитаны кем угодно на конгрессе и могут быть читаемы в печати, ничего не теряя и не выигрывая от того, при каких условиях с ними знакомятся читатели или слушатели. «Манифест» производит полное впечатление, только когда читается его автором. Но зато что это за впечатление! Это был поистине великий день на конгрессе, великий день в моей жизни. В этот день я окончательно решил посвятить всю мою жизнь святому делу международного антисемитизма.
– Правительствам и народам христианских государств, которым угрожают евреи! – При этих первых словах «Манифеста» правая рука Иштоци выступила вперед плавным движением, и этот единственный жест оратора‑чтеца, исполненный той «грандецци», которая свойственна только испанцам и мадьярам, вызвал бешеные рукоплескания и крики, как будто рука Иштоци потрясала мечом и указывала на врага.
– Как в прежние века, – продолжал Иштоци, – существованию христианских народов угрожали попеременно арабы, татары и турки, народы чуждой расы и религии, которые в свое время были победоносно отражены европейским христианским оружием, так и в наши дни христианской Европе угрожает чуждое племя, не только не менее опасное, но, судя по его целям и средствам, еще более опасное, чем все прежние завоеватели. И это чуждое опасное племя – племя еврейское!
Снова рукоплескания, снова крики.
– Правильный инстинкт европейских христианских народов до самого последнего времени не давал воли этому заклятому наследственному врагу, относительно которого все законодательные меры защиты оказывались всегда недостаточными. Но это положение с началом нынешнего века в большей части государств изменилось радикально. Победившие с Французской революцией идеи свободы, равенства и братства прорвали все преграды, воздвигнутые для защиты христианских народов от евреев. Начало свободы было применено к племени, которого главная мысль и стремление – заковать все другие народы в материальные и нравственные цепи рабства, так как по его религиозным и национальным преданиям все эти народы созданы только для того, чтобы служить евреям. Начало равенства было применено к племени, которое согласно Торе считает себя за избранный Богом народ, остальное же человечество за низшие нечистые существа…»

* * *

Это – одна из основополагающих антисемитских формулировок, получившая особое распространение в новейшее время и которую особенно интересно слышать из уст тех, кто объявляется на высшей ступени расовой и иерархической лестницы, помещая на низшую ступень еврея не на основании Торы (шестой век до нашей эры), а на основании научных открытий. Впрочем, уже упомянутый философ действительности из академии общественных наук Бегун (XX век нашей эры) тоже копается в Торе, чтоб сделать современные выводы подобного рода. По странному совпадению, он выдвигает против «сионистов» тот же набор обвинений, буквально слово в слово, мы в этом уже убедились и в дальнейшем убедимся еще более, тот же набор, который «честные» антисемиты всегда выдвигают против евреев. Под словом «честные» в данном случае имеется в виду метод, а не моральные качества. Таким образом, одно из двух: либо свойства евреев вообще перешли ныне к сионистам, либо свойства антисемитов перешли к «интернационалистам» бегунам, прыгунам и прочим идеологическим акробатам. Что же касается формулировки об избранности, то всякое религиозное построение предусматривает возвышение своего народа. В такой же, если не в большей степени это можно обнаружить в мусульманском Коране. Христианство было создано не христианами, а иудеями, которые весь пыл своего богостроительства вложили в Пятикнижие. Но многочисленные многовековые комментарии теологов‑христиан наполнены чувством своей богоизбранности и превосходства над не‑христианами. Даже магизм и атрибутивизм первобытных или сохранивших свою дикость до наших дней племен ставит свои идолы, дух своих предков и тех, кто им поклоняется, выше всех иных людей. Дело тут не в национально‑племенном превосходстве, а в том духовном качестве, ради которого вообще была создана религия, – стремлении выделить себя из стадного бытия. Если приверженец каждой религии чувствовал себя выше других, низших, – а сравнивать себя человек может только с человеком, – то в древнем, лишенном еще гуманистических представлений мире все они чувствовали себя индивидуальностями. Конечно, лишенный всех прав, запертый в гетто, лишенный национальной жизни еврей мог возвращаться мыслями к изначальным религиозным построениям, к мечтам о своей избранности, чтобы хоть как‑то утешить душу и почувствовать свою индивидуальность, и поэтому, чтобы в своих целях использовать «еврейский империализм», антисемиты испокон веков обращались к древним религиозным книгам, к научно‑философским трудам. Однако практический империализм и колониализм, в частности арийско‑христианский и иной, можно обнаружить в обычных учебниках истории или даже в газетах. Поэтому была выдумана всемирными антисемитами и Дюрингом научно обоснованная версия о финансовом закабалении евреями мира, то есть порабощении с помощью денег. Но передадим слово по этому вопросу такому авторитету, как Иштоци.

* * *

«…Современный либерализм все более отождествляет себя со стремящимися вперед евреями. Он стал лжелиберализмом и служит ныне евреям послушным орудием для осуществления их замыслов. Евреи повсюду достигли безграничного господства над денежным рынком, они царят на бирже, где они определяют по произволу цену денежных знаков и ценностей, сырых продуктов, мануфактурных изделий и распоряжаются таким образом кошельком капиталистов, как и плодом землепашца и ремесленника. Они владеют банками, открывают путем кредита пути своим соплеменникам и закрывают их по своей прихоти всем, кто не угождает евреям. Обыкновенная тактика, которая наилучшим образом объясняет удивительные успехи евреев, состоит в беспощадном преследовании раз обиженного ими человека, обиженного ими христианина. Опасаясь мщения с его стороны, они травят его, не выпускают из своих когтей, пока он не предастся им совсем, на их волю или не погибнет материально и нравственно. Естественное последствие этой травли есть монополизирование денежного рынка. В результате крупный землевладелец, крестьянин, фабрикант, купец, рабочий пришли в материальную зависимость от евреев и сделались покорнейшими слугами тех, прихоти которых должно подчиняться их существование. К сказанному присоединяется еще то обстоятельство, что евреи дают в банковых, железнодорожных и других учреждениях должности с большим жалованием людям, преимущественно влиятельным в обществе или в администрации, которые таким образом поступают к евреям на содержание, становятся их вассалами и действуют в законодательных учреждениях и в правительственных кругах как верноподданные слуги еврейского господства. Венец этого экономического и финансового здания составляет ротшильдовская династия, сделавшаяся кредитором всех государств, нуждающихся в кредите, и без согласия которой вряд ли можно было бы вести войну… Да, господа, еврейский капитал является источником всех современных войн, и, пока он существует, мир на земле невозможен»
Снова раздался гром аплодисментов, хотя я видел, что правые антисемиты во главе со Штеккером проявляют нервозность. После слов Иштоци о виновности еврейского капитала в войнах молчавший до этого, но много записывающий, как и я, и, очевидно, желающий, как и я, издать о конгрессе книгу американец из Канады Голдуин Смит, длинноносый блондин, заявил:
– Нам известно, что евреи агитировали против освободительных войн славян на Балканах. Еврейская пресса в Вене постоянно занимала антиславянскую, протурецкую позицию.
Тут не выдержала милая Надежда Степановна. Американец из Канады Голдуин Смит коснулся ее больного места. Вскочив, она горячо произнесла:
– Турки раненого русского офицера обвертели соломой и сожгли… Вот истинная смерть славянского мученика… А Европа, окаянная ненавистница славян, в то время поддерживала антихристиан турок…
Последних слов Надежды Степановны я, естественно, не перевел, и немцы не поняли. Но Иштоци, по‑моему, смысл их понял, ибо дух русского языка гораздо ближе мадьярам, чем немцам. Поэтому, когда Иштоци едва заметно, интимно кивнул Надежде Степановне, а она улыбнулась ему в ответ, милый Павел Яковлевич беспокойно заерзал и ревниво поморщился. И действительно, в тот момент только женщина с ледяным сердцем не влюбилась бы в Виктора Иштоци, стройной богатырской фигуре которого недоставало только лат да рамы, чтоб быть принятым за портрет средневекового витязя.
– Всякая война, – продолжал он, – увеличивает еврейские капиталы, миллиарды Ротшильда и эксплуатирует даже национальное несчастье, все более и более сосредотачивает богатство европейских народов в руках еврейского племени. Чем же объясняется абсолютное бездействие правительства в еврейском вопросе и его как бы враждебное отношение к интересам собственных народов в угоду евреям? – В этом месте Иштоци, говоривший негромко, медленно, каждую минуту борясь с трудностями произношения мало ему знакомого языка, но нисколько этим не смущаясь, в этом месте Иштоци повысил голос. – Правительства отдельных задолжавших государств упали до значения простых еврейских агентов, органов взимания налогов в пользу евреев… До агентов золотого еврейского интернационала…
Среди всеобщего шума и аплодисментов слов Штеккера вначале не было слышно, и потому Пинкерту пришлось приложить усилия, чтобы восстановить тишину.
– Я повторяю, – сказал Штеккер, – от себя и от имени правых политических антисемитов, что подобные заявления приведут к разрушению международного антисемитизма как культурной силы… Поэтому мы, правые антисемиты, не можем взять на себя подобной ответственности и покидаем конгресс.
Тут, желая, очевидно, выступить примирителем, пастор Толлора заявил:
– Прежде всего, как христиане мы должны дать себе отчет, в чем источник бедствий самих евреев. В манифесте господина Иштоци ошибочно названа Тора. Не Тора, а Талмуд, утвердивший еврейскую религию как единственную.
– Нет, – ответил Иштоци, – не Талмуд, а Тора, особенно Пятикнижие, утвердившее в евреях веру прежде всего в избранность их народа, а не в избранность их религии…
В этот спор антисемита‑поэта Иштоци и антисемита‑теолога Толлора вмешался антисемит‑философ, антисемит‑ученый Генрици.
– Первый и самый радикальный теоретик антисемитизма Дюринг, – заявил он, – желает очищения религии, как и жизни арийских народов, от всякого семитического влияния. Этому стремлению обязано движение своим именем. Оно направлено не против религии, а против расы. Поэтому вы, господин, Штеккер, и вы, господин Толлора, не имеете права называть себя антисемитами. Организуйте свое движение, не антисемитское, а антиеврейское, антииудейское, это будет правильно, это будет отвечать вашей сути.
– Нет, это вы, господа Иштоци и Генрици, не имеете права называть себя антисемитами, – бросил в ответ Штеккер, – ибо придаете естественно возникшему антисемитизму, как мирному разумному способу объединить все культурные силы христианских народов против евреев, варварские черты…
Сказав это, Штеккер во главе кучки его сторонников покинул конгресс…»

* * *

Судьба Штеккера – яркий пример бесплодия всякой умеренности в радикальном по своей сути движении. В данном случае бесплодия «антисемитизма с человеческим лицом». Рано или поздно перед такими «умеренными» ставится дилемма: или отойти от движения, или встать на радикальные позиции. Но где же вообще источник так называемой умеренности в радикализме, как возникает конфликт внутри радикального движения и откуда берутся в данном случае «антисемиты с человеческим лицом»? Либеральный антисемитизм изучен гораздо менее радикально, а между тем он играет значительную роль в антисемитизме, хотя и заранее обречен на поражение от своего более ясного собрата. Антисемитизм вообще привыкли рассматривать как явление однородное, а между тем с момента придания ему современных идейных черт внутри его постоянно велась и ведется борьба, так же как она велась и ведется внутри всякого современного идейного движения. Примером такой борьбы может служить предреволюционный русский антисемитизм. В одной из статей о предреволюционном русском периоде сказано: «Дело в том, что антисемитизм, чтоб не потерять своего влияния, должен все время подогреваться. А между тем все возможное в этом отношении уже сделано».
И действительно, даже на разбираемом нами международном антисемитском конгрессе, где собрались личности глубоко кровно заинтересованные в проблеме, где собрался цвет международных антисемитов того времени, речи ораторов удивительно однообразны и в разных вариациях повторяют одно и то же. В том же заколдованном круге фольклорного и научного антисемитизма вращаются и такие современные философы действительности, как Бегун, напяливший «интернациональный маркизет» на голое тело дюрингианца. Конечно, некоторую помощь антиеврейским аргументам, некоторую возможность придания антисемитской мифологии хоть какой‑то опоры на факт оказывают сами евреи, ибо евреи тоже «живые люди». Мы выделяем эту формулировку, ибо позднее убедимся, что в одной из известнейших современных антисемитских кампаний она играла важную роль. «Живые люди» действительно всегда содержали и будут содержать множество дурных черт, и специфических, и общечеловеческих. Чрезмерный меркантилизм, национально‑общинная замкнутость, религиозно‑бытовые пережитки и прочие свойства еврея создавали для антисемитов дополнительные возможности. Но ведь дурные свойства, например, немца или русского при подобном подходе могли с полным основанием дать повод для «окончательного решения» немецкого или русского вопроса. Дело, значит, тут не в дурных свойствах той или иной нации, а в ее беззащитности. Однако для того чтобы еврей стал полностью беззащитным в современном мире, так называемая «коренная» нация должна до основания разрушить свои собственные правовые нормы. Поэтому те антисемиты, которые сохранили элементарный здравый смысл, понимали, что для «окончательного решения» еврейского вопроса надо стать не только на антисемитские, но и на антигосударственные, по сути, позиции, ибо всякое государство сильно своим правом, своим незыблемым законом. С другой стороны, у радикалов‑антисемитов появляется еще один опасный враг – закон своего собственного государства. Таков основной конфликт внутри антисемитского движения. И действительно, если вернуться к цитированной уже нами статье о предреволюционном русском антисемитизме, то там сказано: «Антисемитская пропаганда в рассматриваемый период приняла совершенно патологический характер. Всякое чувство меры, стремление хотя бы к тени правдоподобия и логики было начисто потеряно. Изуверство и глупость превзошли все мыслимые пределы. Неизбежным результатом такой политики была ее полная дискредитация даже в глазах правоверных антисемитов, не потерявших еще брезгливости и элементарного понимания действительности».
Но, отделяя себя от антисемитов‑радикалов, умеренный антисемит пытался стать на позиции «антисемитизма с человеческим лицом», или «асемитизма». Такими «асемитами» в России были, в частности, писатель Чириков или деятель кадетской партии Струве.
«Асемитизм гораздо более благоприятная почва для решения еврейского вопроса, – писал Струве. – Евреям полезно увидеть открытое национальное лицо той части русского конституционного и демократически настроенного общества, которое этим лицом обладает и им дорожит. И наоборот, для них совсем не полезно предаваться иллюзии, что такое лицо есть только у антисемитского изуверства». Сказано достаточно ясно и насчет иллюзий к месту. Однако иллюзии здесь как раз и состоят в стремлении противопоставить внееврейские националистические тенденции антиеврейским тенденциям. Радикальный антисемитский нигилизм, как всякий радикальный идеологический нигилизм, имеет свои внутренние законы, и он не оставляет для умеренных деятелей место в своей среде. Либо он их вытесняет, либо он их постепенно обращает в свою веру. Примером этому служит речь Виктора Иштоци, не оставившая на конгрессе умеренным антисемитам никаких возможностей.

* * *

«Холодное равнодушие, с которым некоторые правительства взирают на борьбу своих народов с еврейством, – продолжал Иштоци, – лишний раз подтверждается тем, что в вопросах печати правительственные чиновники становятся на сторону евреев, позволяют захватывать им в свои руки все средства борьбы, так что свобода прессы, право сходок и ассоциаций и свобода речи делаются монополией евреев. Я не буду подробно касаться засилия евреев в печати и культуре, ибо об этом специально скажет Иван Шимони, замечу лишь, что именно путем прессы подкапываются евреи все более и более под христианскую религию, сделавшуюся особою, расовою, я подчеркиваю, расовою религией европейско‑арийских народов. Христианство вообще возникло как могущественная реакция против еврейских и вообще семитских замыслов, и потому понятно, что евреи сделались заклятыми врагами не только основателя христианской религии, но и всех его последователей».
Тут снова встал пастор Толлора и заявил:
– Как миссионер, посвятивший свою жизнь обращению евреев в христианство, я не могу согласиться с объявлением христианской религии расовой и замкнутой, ибо это противоречит учению Христа. Я согласен, что евреи, стоящие на ложных позициях своей иудейской религии, являются врагами христиан, но картина возникновения самой христианской религии антиисторична.
Тогда снова вскочил Шредер, председатель антисемитского форейна саксонских сапожников, и крикнул пастору Толлоре под общий смех:
– Вы еще не ушли?! А я думал, что на нашем конгрессе нет больше ни одного оппортуниста…
Даже Пинкерт, который всячески старался сохранить объективность, не мог сдержать улыбки, когда Толлора под смех и шутки публики и даже некоторых делегатов начал пробираться к выходу. А Шредер, подойдя к Иштоци, крепко пожал ему руку, и гром рукоплесканий скрепил это великое рукопожатие. В этом рукопожатии поэзия антисемитизма и его мускулатура подали друг другу руки.
– Еврей‑космополит, – вдохновенный поддержкой, продолжал Иштоци, – не может быть патриотом, не может с преданностью стоять на земле, не может ее возделывать в поте лица. Даже если еврей там и сям занимается сельским хозяйством, то это не что иное, как хищническое хозяйство, которое вырубает леса, истощает производительность почвы и делает ее бесплодною. Но еврей‑барышник не берет в руки плуг или косу. Его орудие труда – это деньги. Поэтому деньги должны быть изъяты из еврейских рук, так же как мы выбивали оружие из рук турок или арабов.
– Читайте Дюринга, – бросил с места Генрици, – только социалистическая система хозяйства может отнять деньги у евреев. Жизнь показала, что надежда на ныне существующие правительственные меры в этом направлении есть пустые мечты.
И вновь в который раз под сводами пивного зала прозвучали аплодисменты, разгоняя клубы дыма от дешевых сигар…

XII

Как же представляет себе Евгений Дюринг проблему денег после того, как они отняты будут из рук евреев и оевреившихся капиталистов, и какова, по Дюрингу, связанная с проблемой денег проблема распределения в будущем социалитате?
«Стоимость есть цена», – утверждает Дюринг. Энгельс по этому поводу замечает: «Если б Гегель не умер уже давно, он бы повесился». Однако опять, в который раз Энгельс не учитывает Робинзона со шпагой, а вернее Пятницу с револьвером. При экономическом уродстве практического социализма стоимость товара действительно равна цене, которая устанавливается не путем свободного рынка, а путем политического насилия над экономикой. «Закон, на котором покоится стоимость, – утверждает Дюринг, – выражающая ее в деньгах цена зависят только от производства, но не зависят от распределения, которое вносит в понятие стоимости лишь второй элемент».
«Распределение, но мнению г‑на Дюринга, – пишет Энгельс, – определяется не производством, а простым актом воли». Таким образом, Дюринг переходит к плановому хозяйству: «Все отдельные хозяйственные коммуны заменят мелкую торговлю вполне планомерным сбытом… Даже если кто‑либо действительно имел бы в своем распоряжении избыток частных средств, то он бы не был в состоянии найти для этого избытка никакого капиталистического применения».
«Таким образом, – пишет насмешливо Энгельс, – хозяйственная коммуна как будто благополучно сконструирована. Посмотрим теперь, как она хозяйствует». И после некоторых экономических цифровых расчетов Энгельс поясняет, что в конце года, как и через сто лет, такая коммуна г‑на Дюринга будет не богаче, чем в самом начале. И что «в течение всего этого времени она не будет даже в состоянии предоставлять г‑ну Дюрингу умеренную прибавку для нужд потребления, если она не хочет затронуть для этого фонд своих средств производства. Накопление совершенно забыто». А какой же выход? Выход есть, и Энгельс его сам подсказывает для того, чтобы его тут же с негодованием отбросить. Но многое, что создается и отбрасывается социализмом Маркса‑Энгельса как социалистический брак, социализмом Дюринга заботливо подбирается и пускается в дело.
«Или же, – пишет Энгельс, – шестичасовой труд каждого члена коммуны будет оплачиваться продуктом не шестичасового труда, а меньшего количества часов, скажем четырех. То есть вместо двенадцати марок коммуна будет платить восемь марок, оставляя цены товаров на прежней высоте. В этом случае коммуна прямо накапливает открытую Марксом прибавочную стоимость, оплачивает чисто капиталистическим способом труд своих членов ниже произведенной им стоимости, расценивая в то же время по полной стоимости товары, которые они могут приобретать только у нее. Таким образом, хозяйственная коммуна только в том случае может образовать резервный фонд, если она разоблачит себя как облагороженную truck system на самой широкой коммунистической основе». И, делая сноску, Энгельс поясняет: «Truck system называется в Англии хорошо известная также и в Германии система, при которой фабриканты сами являются владельцами лавок и заставляют рабочих приобретать нужные им товары в этих лавках». В данном случае коммуна заменяет фабрикантов еще в более широком плановом масштабе, так что производителю, он же и потребитель, деваться некуда.
А как же деньги, это основное орудие еврейского и оевреившегося капитала, орудие порабощения евреями человечества? Деньги, отнятые у евреев и оевреившихся капиталистов, «останутся в социалитате, но в обмене между коммуной и ее членами они отнюдь не будут функционировать в качестве денег, – пишет Энгельс, – они служат всего лишь рабочими квитанциями или, говоря словами Маркса, они лишь констатируют «индивидуальную долю участия производителей в общем труде и долю его индивидуальных притязаний на предназначенную им для потребления часть общего продукта» и в этой своей функции «имеют с деньгами так же мало общего, как, скажем, театральный билет». Одним словом, и в обмене между хозяйственной коммуной и ее членами деньги функционируют просто как оуэновские «рабочие деньги», единицей которых служит часть труда… Будет ли марка обозначаться количеством выполненных «производственных обязанностей» и приобретенных за них «прав на потребление», клочком бумаги, жетоном или золотой монетой – это для данной цели совершенно безразлично. Обмен является натуральным».
Далее Энгельс показывает, что подобная подмена дает повод к злоупотреблению и эксплуатации большинства членов коммуны ее меньшинством, ибо деньги, принимаемые коммуной в уплату за жизненные средства, становятся опять тем, чем они являются в современном обществе – общественным воплощением человеческого труда, действительной мерой труда, всеобщим средством обращения. «Все «законы и административные нормы в мире» так же бессильны изменить это, как не могут они изменить таблицу умножения или химический состав воды, – пишет Энгельс. – Господа, захватившие в свои руки производство и самые средства производства, хотя бы эти последние продолжали фигурировать номинально как собственность хозяйственной и торговой коммуны, становятся также господами самой хозяйственной и торговой коммуны… Под их контролем и для их кошельков коммуна будет самоотверженно изнурять себя работой, если она вообще когда‑нибудь возникнет и будет существовать». Ну, последняя фраза для нас, которые старше Энгельса на сто лет, уже несущественна, так же как и его извинения: «Впрочем, пусть читатель все время не упускает из виду, что мы здесь отнюдь не занимаемся конструированием будущего. Мы просто принимаем условно предположения г‑на Дюринга и только делаем неизбежно вытекающие из них выводы… Робинзон со шпагой или Пятница с револьвером могут отнять деньги, но они не могут изменить природу денег, которые в отличие от оуэновских трудовых марок Дюринг вводит как действительные деньги, но хочет запретить им функционировать иначе как в качестве трудовых марок». И тогда «прокладывает себе путь имманентная, не зависящая от человеческой воли природа денег: деньги добиваются здесь свойственного им нормального употребления наперекор тому злоупотреблению, которое г‑н Дюринг хочет навязать им в силу своего собственного непонимания природы денег». Из всего вышесказанного Энгельс делает вывод, что Дюринг «хочет сохранить современное общество, но без его отрицательных сторон».
Можно, однако, и продолжить этот вывод Энгельса, сказав, что Дюринг путем политического и идеологического насилия хочет упразднить положительные стороны капитализма, а отрицательные стороны капитализма объявить положительными сторонами социализма. При капитализме работодатель на рынке труда платит за труд деньгами и взимает за продукты труда тоже деньгами. Противоречие состоит лишь в том, что капиталист стремится заплатить за труд поменьше, а за продукты труда взять побольше. При социализме Дюринга, при котором рынок труда и капитала отсутствует, работодатель за труд платит талонами в форме денег, но за продукты труда берет подлинные деньги. Это значит, что цену за труд предлагает только покупатель, а цену за продукты труда только продавец. Но, как известно, при социализме Дюринга и покупатель труда, и продавец продуктов труда есть одно лицо, которому Дюринг дает наименование хозяйственной коммуны.
Теперь, когда со слов социалиста Генрици нам ясно, из чьих рук должны быть деньги отняты, а со слов вождя расового социализма Дюринга ясно, в чьи руки они должны быть переданы, мы можем продолжить слушание оратора от народных антисемитов Иштоци.

* * *

«Граждане различных государств, особенно угрожаемых евреями, – продолжал Иштоци, – по званию своему члены парламентов, духовные, офицеры, чиновники, адвокаты, медики, ученые, профессора, художники, журналисты, сельские хозяева, фабриканты, ремесленники, купцы – все те, которые имели случай изучать годами еврейский вопрос в теории и испытать на себе его бедственное влияние в практической жизни, – собрались в большом количестве в сентябре 1882 года на международный конгресс в городе Дрездене, где они сделали еврейский вопрос предметом обстоятельного обсуждения и, между прочим, решили в качестве сведущих в этом вопросе людей обратиться к правительствам и народам приведенных евреями в опасность христианских государств с этим нашим воззванием. Мы взываем к правительствам, то есть к христианским советникам христианских государей, дабы они не ставили искусственных препятствий к легальной самозащите их народов против еврейства, а напротив, поддерживали в ней свои собственные народы, плоть от их плоти, кровь от их крови. К христианским же народам, более или менее утесняемым евреями, взываем мы, дабы они повсюду начали и организовывали свою законную самозащиту против евреев. В парламентах, в окружных и общественных собраниях и советах, в печати и в публичных собраниях надо развернуть живую антиеврейскую агитацию. В городах и селах надо создавать оборонительные союзы. Для руководства же последними пусть образуют в каждом государстве центральные комитеты, которые бы установили общую связь и учредили бы для борьбы с Alliance Israelite Universelle – Alliance Chretienne Universelle. И если этот наш призыв не останется гласом вопиющего в пустыне, то в скором времени будет смыто с чела девятнадцатого века постыдное пятно материальной и нравственной тирании семи‑восьми миллионов антикультурного еврейского племени над 450‑миллионным арийским или посредством христианства ариизированным – расою, которая призвана вследствие ее физического и умственного превосходства распространить свое семя вместе с выработанной ею цивилизацией на все пять частей света. За работу, христианские братья!»
Когда Иштоци кончил и утихли аплодисменты, овации, восторги, все присутствующие одним возгласом потребовали, чтобы он читал еще раз. Но поскольку оратор читал более часу, то желание это могло быть исполнено только на другой день, и те же самые слушатели присутствовали другой раз, испытывая впечатление, совершенно подобное первому. Никогда в жизни моей, ни в каком собрании публичном или частном не видел я такого успеха! Эти строки представляют очень слабый отголосок пережитых тогда всеми нами минут, отголосок возникшего у нас впечатления о силе противоеврейского движения и о значении Виктора Иштоци, его международного вождя. Слышавшему Иштоци однажды трудно не сделаться антисемитом на всю жизнь!
В сильном возбуждении мы, делегаты русских антисемитов, покинули пивной зал на Johannisstraße и принялись бродить по городу, чтобы как‑то остыть и успокоиться. Надежда Степановна, почему‑то стыдливо кашляя в кулак, как влюбленная девушка, сказала мне:
– Я знаю, вы лично знакомы с господином Иштоци, передайте ему, что благодарю его с улыбкой и слезой. Подобный душевный восторг я испытала в последний раз в прошлом году во время крестного хода от храма Спасителя, еще даже не оконченного, но уже прекрасного, в Кремль.
– Именно, – сказал Путешественник, – я тоже испытываю легкий озноб от сильного нервного возбуждения, как при посещении храма Спасителя.
Мы шли мимо ярких витрин роскошных дрезденских магазинов, гуляли по центральной городской площади, вышли к набережной, освещенной ровной цепочкой фонарей.
– Мне кажется, – сказал Павел Яковлевич, – что после речи Иштоци все споры на конгрессе утихнут. Как же теперь можно спорить, когда сказана такая объединительная речь и когда еврейский общий враг так ярко обозначен.
– Да и вообще, – сказал Путешественник, – все эти споры кажутся мне не более чем разговорами о стиле. Они напоминают мне споры между сторонниками Владимирского собора и Андреевской церкви в Киеве. Византийцы называют Андреевскую церковь беседкой или киоском, рококисты – Владимирский собор сахарницей или чайницей. А я в искусстве оппортунист.
– Ну уж, – улыбнулся Павел Яковлевич, – вы и оппортунист.
– Да, – сказал Путешественник, – там, где творчеству дана воля, где оно самобытно, оригинально, все стили хороши. Так же как и в общественно‑политических движениях. Потому я и в антисемитизме оппортунист.
– Нет, дорогой Путешественник, – сказал я, – настоящий оппортунизм – не многообразие стилей, а примирение с дурным стилем. Если бы подлинные оппортунисты от антисемитизма не вынуждены были бы покинуть наш конгресс, вряд ли Иштоци удалось бы так успешно прочесть свой манифест и вряд ли он был бы встречен так единодушно. А сейчас, господа, мне пора, чтоб по свежим следам отредактировать стенограмму, ибо считаю своим национальным долгом русского антисемита как можно полнее передать это историческое выступление русской публике.
Однако, очутившись у себя в номере отеля, я понял, какой тяжелый труд мне предстоит. Пораженный глубиной мысли и силою чувств «Манифеста», я не сообразил, что «Манифест» попросту немыслим без читающего его Иштоци, как сам Иштоци немыслим для меня теперь без исторического документа, в который он вложил свою душу. Передо мной, правда, были корректурные листы «Манифеста», которые я заранее взял у самого Иштоци и которые за свой счет в миллионах экземпляров намеревался издать берлинский книгопродавец Шульце. Но вот уж когда можно было вспомнить итальянскую пословицу «Traduttore – traditore» (переводчик – изменник). В переводе «Манифест» написан таким варварским слогом, что сам автор и его немецкие и венгерские друзья исправляли этот слог, приведя в отчаяние немецких стилистов. Мне оставалось лишь одно: выбрать из различных корректур, а также из того, что я успел записать вслед за Иштоци. Конечно, я понимал, что не в состоянии передать этого пламенного чувства человека, целая жизнь которого привела его к антисемитским убеждениям, изложенным в этом охлаждаемом и ослабляемом всякой передачей документе. Поэтому, невзирая на то что Иштоци был утомлен своим чтением, я осмелился обратиться к нему, благо он жил в том же отеле, что и я. Вернее, я специально остановился в отеле Stadt Berlin, хоть он несколько дороговат, узнав, что там же остановился и Иштоци.
Иштоци принял меня радушно, хоть и был действительно утомлен, даже опечален, как я узнал позднее, не без веской причины. Этот всемирный человек, этот страшнейший из врагов, каких имеют евреи, в домашней обстановке производил впечатление кроткое, даже какое‑то провинциальное. Трудно было поверить, что еще несколько часов назад его слова воспламеняли и объединяли несколько сотен людей. Действительно, это был сейчас средневековый рыцарь на отдыхе, снявший латы и надевший домашние туфли и стеганый халат.
– Виктор, – сказал я ему, – я понимаю, что ваш «Манифест» есть продукт чисто венгерской мысли и жизни, но значение его общеевропейское, а может, и общечеловеческое. К счастью, мы, славяне, не только ближе, чем немцы, чувствуем мадьярское национальное сознание – язык наш, образ мыслей более способен выразить дух мадьяр, нежели немецкий язык. Поэтому я не буду бороться с немецкой конструкцией, не стану ее распутывать, а хочу передать главным образом то, что записал с ваших слов.
– Да, – сказал Иштоци, – немцы уже раз десять изнасиловали мой Манифест. О, эти немецкие стилисты. Они все время хотят втиснуть мой бедный Манифест в грубые формы немецкой грамматической конструкции… Только, я надеюсь, вы не передадите этот наш разговор доктору Генрици… Это замечательный человек, но он пруссак, берлинец, и этим все сказано. Мне кажется, пруссаки вместе со своим умом и порядком вносят в антисемитизм слишком много мещанства… Впрочем, дело сейчас совсем в другом, – с печалью в голосе сказал Иштоци и протянул мне газету.
Это была местная газета Dresden Nachrichten .
– Они опять стреляют в народ, – тихо и гневно сказал Иштоци.
– Кто? – растерянно спросил я.
– Жандармы Франца‑Иосифа стреляют в венгерский народ, поднявшийся на защиту против еврейского насилия… Читайте… Это, правда, написано оевреившимся правительственным агентом, но тем не менее вы поймете, о чем речь и что происходит.
Я развернул газету и прочел:
«Антисемитские беспорядки в Пресбурге. 27 сентября вечером на некоторых населенных евреями улицах стали появляться многочисленные толпы народа, перебившие окна в некоторых еврейских домах. Беспорядки были вскоре прекращены полицией. На следующий день вечером огромная толпа народа с криками “Да здравствует Иштоци!” начала появляться в предместьи Цукер Мантель и направляться оттуда на еврейские улицы. Отряд полицейских, пытавшихся разогнать толпу, был вскоре окружен со всех сторон и забросан камнями, так что пришлось вызывать на помощь войска. Прежде чем подоспели солдаты, толпе, насчитывающей несколько тысяч человек и над которой реяли национальные венгерские и красные социалистические флаги, удалось разбить окна и поломать оконные рамы в синагоге. Отсюда толпа направилась на другие улицы, разбила все окна в домах и выломала во многих лавках двери. Войска, подоспевшие к тому времени, стали действовать штыками и оцепили некоторые улицы. Тем не менее толпа продолжала бить окна и буянить. Некоторое время спустя появился городской голова, уговаривавший толпу разойтись. Толпа разошлась, однако с целью возобновить буйство в других кварталах. Около полуночи все окна в еврейских домах были перебиты. В некоторых местах толпа врывалась в дома и уничтожала все, что попадало под руки. Сильнее всего буйствовали поляки в предместье Блументаль. Беспорядки произвели панику среди евреев. Многие семейства покинули город и спаслись в Вену, Пешт и другие города. Члены муниципального совета подверглись оскорблениям со стороны буянов. Беспорядки явно напоминают социалистический бунт, связанный с грабежами. Стало известно, что с железнодорожного склада украден ящик динамита. Говорят о задержании иностранных агитаторов‑немцев и об изъятии антисемитских социалистических прокламаций. Император Франц‑Иосиф отдал распоряжение о применении огнестрельного оружия для восстановления порядка».
– Вот что значит, – сказал Иштоци, когда я кончил чтение, – пресса в руках евреев. Евреям удалось забрать непосредственно в свои руки большую часть ежедневной печати или поставить ее под свое влияние. Пресбург – родной город Ивана Шимони, и там только Ungarische Post  осмеливается сказать им и их покровителям правду об антиеврейском народном восстании.
– То же и у нас в России, – сказал я. – Всякая против евреев восходящая жалоба, как бы основательна она ни была, каждая статья, даже издали опасная для еврейского господства, кладется под сукно. Но теперь как будто положение меняется к лучшему.
– Мы не двинемся вперед, пока не отнимем у евреев прессу, – сказал Иштоци. – Об этом и будет говорить Шимони в своем докладе. Это очень важно… В принципе нам бы надо выехать на родину и быть среди восставшего народа и вместе с ним подвергать себя опасности. Я венгр.
– Вы не только венгр, – сказал я дрогнувшим от волнения голосом, – вы вождь международного антисемитизма. Простите, если я говорю пышно, но это так. Вы должны быть там, где решается судьба не только Венгрии, но и всего мира.
– Не хотите ли пройтись, – помолчав, сказал Иштоци, – я чувствую, что в эту ночь мне не заснуть.
Мы вышли под моросящий дождь. По улицам двигалось факельное шествие по направлению к театру, где, согласно сообщениям газет, император вручал орден Черного Орла одному из саксонских министров. Перед театром молодежь с красными фонариками в руках выстроилась, изображая букву W.
– Генрици прав, – тихо сказал мне Иштоци. – Еврейский вопрос не может быть решен, пока не будет уничтожен существующий порядок.
– Читальня уже закрыта, – сказал я. – Но давайте зайдем в Italienisches Dorfchen . Там получают много иностранных газет. Мне интересно, как пишут о событиях в Пресбурге русские газеты… Ну и заодно выпьем рейнвейна.
В «Московских ведомостях» Каткова в маленькой заметке сообщали:
«Императорский комиссар Экельфалуши принимает меры для предотвращения новых беспорядков в Пресбурге. В беспорядках принимали участие и крестьяне, прибывшие из соседних деревень в целях грабежа. Драгунам отдан приказ в случае нужды применять огнестрельное оружие. Одна еврейка умерла от побоев. Сто пятьдесят бунтовщиков арестовано».
– И этот человек смеет называть себя русским патриотом‑националистом, – сказал я. – Катков занимал такую же по сути проеврейскую позицию и во время восстания в прошлом году против евреев в русских губерниях, где еврейское засилье особенно сильно, оправдывая это требованием соблюдения законов государства… Иное дело другой наш известный издатель – Суворин, в котором русский патриотизм сочетается с элементами критики существующих порядков, унаследованных от разночинцев, из среды которых он вышел, и от пламенной страсти Белинского, горячим сторонником которого он был… Это все качества, которые необходимы русскому антисемиту.
– Члены конгресса, – сказал Иштоци, – имеют довольно темное понятие о происходящем в России. Я, может, более других знаю русские проблемы, но ведь и я знаю не слишком много. Тем не менее, по аналогии мы понимаем, что народ одной с нами расы – арийской – и одной религии и культуры – христианской должен много страдать от присутствия на его земле большинства всего еврейского племени, и эти страдания, доведенные до крайней степени, необходимо должны были вызвать народную реакцию, так же как и у нас сейчас в Пресбурге.
– О русских народных антиеврейских выступлениях лучше всего расскажет Надежда Степановна, – сказал я, – это первая сознательная женщина‑антисемит… Она специально посещала места народных выступлений.
– Завтра, – сказал Иштоци, – после второго чтения Манифеста, я внесу резолюцию о международном сочувствии русским христианским братьям в их борьбе с евреями.
– От этих ваших слов, Виктор, – сказал я, не в силах скрыть волнение, – меня еще больше охватывает радость и счастье от того, что я русский, ариец, христианин, ваш брат по расе, – и в едином порыве мы горячо пожали друг другу руки, как бы благословляя друг друга на спасительную антиеврейскую миссию, которую каждый должен был выполнить в своей стране и в христианском мире в целом.

XIII

И действительно, следующий день конгресса можно с полным правом назвать русским днем. Окончив вторично чтение «Манифеста», выждав, когда стихнут аплодисменты, такие же горячие, как и после первого чтения, Иштоци не ушел с трибуны, а сказал:
– Господа, мы, антисемиты средней Европы, верим, в противоречие с почти всей печатью своих стран, что антиеврейские беспорядки в России произошли не от злокачественности или варварской жестокости русского народа и не от возбуждения их русскими общественными патриотическими деятелями, как это твердит либерал со слов еврейских журналистов и ораторов, а от действий самих евреев. Вчерашние события у нас в Пресбурге только подтверждают это…
Тут же Генрици, пламенный трибун, ученый‑философ, внес в эти замечательные слова Иштоци конкретность и окончательную ясность.
– Если мы не примем меры, – сказал он, – чтоб сделать евреям пребывание среди нас неприятным и неприбыльным (ungemütlich und unrentabel), то нам всем, подобно венграм, придется последовать примеру наших русских братьев, которые вынуждены открытою силою отвоевывать от евреев свою родную землю!
При этих словах вся зала потряслась от рукоплесканий и восторженных возгласов. Мы, делегаты русских антисемитов, встали, несколько растерянные и смущенные, но полные гордости за свою отчизну и свой народ, которому аплодирует Европа, приветствуя его самоотверженность в борьбе с общим еврейским врагом. У Павла Яковлевича и Путешественника на глазах были слезы, Надежда Степановна открыто плакала от восторга, даже я, человек более остальных рациональный, хладнокровный, приложил платок к углам глаз.
– Господа, – начала свое выступление Надежда Степановна, – при посещении мест народных выступлений во всех четырех губерниях еврейского царства нам пришлось столкнуться с большими трудностями, о которых я хочу сообщить делегатам конгресса и публике. Сотни арестов, произведенных властями, кладут печать молчания на людские рты. Люди словно забыли, отчего пороли еврейские перины и почему евреи так противны и ненавистны им. Дело в том, что власти воспользовались антиеврейскими выступлениями народа, чтоб расправиться с теми, кто им не угождает и перед ними не раболепствует. Признаюсь, мне самой пришлось покинуть пределы дорогой моей русской отчизны именно после этой поездки и открытого заявления протеста губернатору… Вот записи разговоров и впечатлений, сделанные прямо по свежим следам, – Надежда Степановна развернула клеенчатую тетрадь и прочла:
– Разговоры в народе: «Ну, Ивана схватили, несдобровать молодцу, жиды его давно недолюбливают… Петрова под арест взяли. Вспомнили, как два года назад исправнику нагрубил, Пинскому, богатому жиду, свиное ухо показал».Так власти сами рвут связи с народом и вселяют в народ недоверие к себе… Хлеб и вода в остроге, сечение гуртом, военный суд – вот чем ответили власти христианам в их борьбе с евреями… Если пройти по городу, где произошли бескровные расправы с евреями и кровавые с народными бунтовщиками, то услышишь всякое. Одни говорят: «Бесполезно разорять жидов, они убытки втрое взыщут». Другие говорят: «Разве дома еврейские виноваты? Жидов, вот кого надо бить». Третьи шутят: «Глупый мы народ, даем жидам случай новые перины шить». А есть шутники, которые говорят: «Просто совестно за наш город. Везде бьют, а у нас тихо, точно мы глупее других».
Когда я перевел эти народные слова, приведенные Надеждой Степановной, в зале раздался смех и веселые аплодисменты. Вдохновленная подобным приемом, Надежда Степановна продолжала чтение своих записок:
– Еду на извозчике. Возница со смехом указывает на один из домов с выбитыми окнами: хозяйскую дочку вместе с фортепьяной выбросили… Это гинзбурговские… Тут такая музыка шла… Ай, жги, говори… Перины пороть – дело привычное, а жидовскую фортепьяну в окно – это, скажу по совести, удовольствие… Гинзбург обманом взял у солдата закладную… – Значит, солдат и привел? – спрашиваю. – Зачем, – поясняет извозчик, – все знают, как этот дом Гинзбургу достался… А вон тот, где крыша рухнула, жиды зажигать хотели. Зуб за зуб по‑жидовски, значит… Татарина‑огородника дом… Жиденята у него овощи крали, он их высек, они его и спалили… – А почему же не судили еврея за поджог, – спрашиваю. – Их осудишь, – с недоверием говорит извозчик, – да и доказательств не было. – Так, может, не евреи спалили, – задаю испытывающий вопрос. – Ну как же не евреи, если ночью загорелось… С сарая загорелось… – Значит, татарин привел? – Нет, татарин уехал в свою сторону. Мы сами жидам этот грех вспомнили. Старый жид плакать. Вот смех. А ему в ухо да в ухо…
Когда Надежда Степановна закончила чтение своих записок, встал Павел Яковлевич и сказал:
– Из всех приведенных здесь фактов, господа, не следует делать вывод, что русский народ – враг царя и властей. Он выступает против тех или иных правительственных чиновников лишь там, где эти чиновники, связанные взятками с еврейскими гешефтмахерами, действуют в защиту своих антинародных интересов вместе с евреями. Но и тогда народ помнит о государе. Известен такой случай: когда толпа ворвалась в дом богатого еврея, где висел портрет покойного государя Александра II, то она стала громить лишь после того, как портрет был снят со стены и передан на хранение дворнику. К тому ж сообщения о грабежах преувеличены. Толпа громила, но не крала. Надо, однако, признаться, что бабы действительно шли за толпой и брали… Когда им активисты пытались разъяснить неправильность поведения, они отвечали: зачем зря добру пропадать… Конечно, повторяю, мы не одобряем положения, когда каждый, взяв в руки палку, становится капралом. Но войск было мало, а юнкера были заняты экзаменами. Тем не менее во время особенно, казалось, сильных беспорядков избито было не более тридцати человек, убито пять. Незначительное количество избитых и убитых объясняется тем, что евреи, благодаря своей пантофельной тайной почте и всемирному своему израильскому союзу, были заранее предупреждены и мгновенно прятались, кто в погреб, кто на чердак, кто вовсе выбирался из города. А теперь, когда все стихло, вернулись и опять запрудили улицы… Что касается еврейских детей, то они практически не пострадали. Дети с чрезвычайной осторожностью выводились и выносились из домов с помощью родителей, прежде чем имущество евреев, да и самих евреев‑родителей, начинали бить и громить…
Надо заметить, что если выступление Надежды Степановны был пламень, то выступление Павла Яковлевича – лед, как это вообще водится в их взаимоотношениях. Выступление Павла Яковлевича было более умеренным, но и менее живым и ясным. Чувствовалось, что говорит он с чужих слов либо по несвежим своим впечатлениям. Тем не менее оба выступления дополнили друг друга и позволили сделать Генрици вывод:
– Слушая русских делегатов, лишний раз убеждаешься в справедливости слов Дюринга, что насилие вообще и насилие против еврейского врага в частности только тогда по‑настоящему плодотворно, когда оно отказывается от анархической бессистемности, как бы искренни ни были народные стремления, и опирается на твердые понятия социалистической морали и социалистического права…

* * *

Шестнадцать лет спустя, когда салонный французский антисемитизм со своим национальным запахом смоченных дорогими духами потных подмышек вырвался на парижские мостовые и толпа орала: «Смерть Дрейфусу! Готовьте виселицы для Израиля! Смерть Золя!» – один из французских социалистов сказал: «Золя – буржуа. Нельзя же нашей партии идти на поводу у буржуазного писателя». Тогда социалист Жюль Гед с горечью ответил своему коллеге по социалистической партии: если мы когда‑нибудь возьмем власть, сможем ли мы что‑либо сделать с опустившимся народом, развращенным существующими порядками…
Жюлю Геду было от чего прийти в отчаяние, ибо он понял, что антисемит‑погромщик является составной частью революционной массы, на которую приходится опираться социализму любого направления. И действительно, как бы ни пытались классовые социалисты и либералы‑гуманисты каждый со своей стороны представить рост антисемитизма в России, например, в 1881 или в 1905 году, главным образом как реакцию правительства на революционные выступления масс и попытку отвлечь эти массы от революции, в действительности рост антисемитизма является как раз составной частью революционных масс и антисемитизм всегда растет вместе с революционным энтузиазмом толпы. Правительство может лишь использовать этот энтузиазм в своих интересах. Это, кстати, соответствует весьма точному определению, которое дал антисемитизму Энгельс: «народное суеверие». Выступление рабочих и крестьян, особенно в западных губерниях, как правило, было связано с антисемитскими погромами.
Всякая устойчивая власть по своей сути консервативна, народ же по своей сути революционен, но процесс этот взаимосвязан. Чем более консервативна и твердолоба власть, тем более революционен народ, и наоборот, чем консерватизм более гибок, тем народ менее революционен. Идет борьба. Либо власть путем умелой, гибкой политики распространяет консерватизм на народ, либо народ революционизирует твердолобую власть, делает ее менее устойчивой, более авантюристической. Такая революционно‑авантюристическая власть воцарилась в России накануне революции. Это можно проследить по ряду ее действий, но если уж держаться нашей темы, то это видно по изменившемуся взаимоотношению между властью и народом во время антисемитских погромов. Ярким примером может служить совершенный на «святую православную пасху» кишиневский погром 1903 года, или, как его назвал Толстой, «злодейство, совершенное в Кишиневе». Вот что пишет Л. Толстой:
«Я понял весь ужас совершившегося и испытал тяжелое смешанное чувство жалости к невинным жертвам зверства толпы, недоумение перед озверением этих людей, будто бы христиан, чувство отвращения и омерзения к тем так называемым образованным людям, которые возбуждали толпу и сочувствовали ее делу, и главное, ужас перед настоящими виновниками всего – нашим правительством со своим одуряющим и фантазирующим людей духовенством и со своей разбойничьей шайкой чиновников…»
Кишиневский погром ясно продемонстрировал, на что способен опустившийся народ, развращенный существующими порядками. Разорванные пополам младенцы, гвозди, вбитые во лбы жертв, языки, отрезанные у жертв и вставленные им в расстегнутые штаны, и прочие народные фольклорные фантазии… Все это совершалось при попустительстве власти, полиция и чиновники которой выступали в роли зрителей кровавой оперетки и при активном руководстве так называемых «образованных людей», вызывающих у Л. Толстого омерзение. И действительно, руководство погромом взял на себя православный разночинец‑интеллигент. Студенты, учителя и чиновники, гимназисты на велосипедах объезжали погромные толпы, руководя ими и создавая общий тактический план. Это было уже ближе к замыслам г‑на Дюринга, это был шаг вперед от патриархальных наивных погромов 1881 года, когда погромщики, прежде чем начать бить родителей, помогали родителям выносить в безопасное место детей. Но все‑таки это еще не соответствовало подлинным идеям социалистического насилия. Ибо практические насилие Дюринга требует опоры на теоретически обоснованные мораль и право. Ну а труд по обоснованию такой морали и такого права, разумеется, Дюринг берет на себя. Но создание всякой теории, в том числе и теории погромов, как мы знаем, требует метода. Каков же метод расового социалиста Дюринга?
«Метод его, – пишет Энгельс, – состоит в том, чтоб разлагать каждую группу объектов познания на их якобы простейшие элементы, применять к этим элементам столь же простые, якобы самые очевидные аксиомы и затем оперировать добытыми таким образом результатами».
«Вопросы из области общественной жизни следует решать аксиоматически, – заявляет Дюринг, – на отдельных простых основных формах, как если бы дело шло о простых формах математики». «И таким образом, – иронизирует Энгельс, – применение математического метода к истории, морали и праву должно и здесь обеспечить нам математическую достоверность добытых результатов, должно придать этим результатам характер подлинных, неизменных истин».
И действительно, отрезанные языки и вбитые в живое тело гвозди еще могут опираться на расхожие эмоциональные лозунги, но отравление в камерах газом миллионов уже не может обойтись без «подлинных неизменных истин». Кто же помогает найти Дюрингу эти истины и передать их в дальнейшее пользование немецким и прочим философам действительности? Два мужа, о которых мы уже упоминали и которые служат Дюрингу простейшими элементами в его арифметических расчетах морали и права.
«Эти два призрака, – пишет Энгельс, – должны, разумеется, делать все, что от них потребует их заклинатель». То есть г‑н Дюринг. В первом своем арифметическом расчете Дюринг вполне в духе человеколюбия, гордости человеческим званием и прочими побрякушками, которыми любят позванивать подобные господа, доказывает идею полного равноправия «обеих воль», «общечеловеческой суверенности», «суверенности индивида». Мы не будем останавливаться на этих расчетах, подобные которым можно найти в любых декларациях современного общественного гуманизма, отправной точкой которого служит величие человека. Итак – «человек – это звучит гордо», как сказали г‑н Дюринг и Максим Горький. Более того, «итак, мы все теперь совершенно равны и независимы, – как добавляет Фридрих Энгельс, – все ли? Нет, все‑таки не все». Дело, оказывается, не в теореме, где Дюринг крайне гуманен, но крайне неоригинален и стоит в одном ряду со знаменитыми гуманистами, обожествившими человека. Дело в отступлениях от теоремы, то есть не в правилах, а в исключениях, которые и создают моральную и правовую основу теории насилия г‑на Дюринга.
Отступление номер один. «Там, где в одном лице соединены зверь и человек, можно поставить от имени второго вполне человеческого лица вопрос, должен ли его образ действия быть таким, как если бы друг другу противостояли, так сказать, только человеческие личности… Поэтому наше предположение о двух морально неравных лицах, из которых одно причастно в каком‑то смысле к собственно звериному характеру, является типической основной формой для всех тех отношений, которые могут, согласно этому различию, встречаться внутри человеческих групп и между такими группами».
Прочтя это отступление номер один, Энгельс спрашивает у Дюринга: «Как далеко может пойти человечный человек против человека‑зверя, как далеко может он применять по отношению к последнему недоверие, военную хитрость, суровые и даже террористические средства, а также обман, – нисколько не поступаясь при этом обыкновенной неизменной моралью?» Так спрашивает Энгельс. Но нам, которые старше Энгельса на целый век, не о чем спрашивать г‑на Дюринга.
Отступление номер два. «Если один поступает сообразно с истиной и наукой, а другой сообразно с каким‑либо суеверием или предрассудком, то… как правило, должны возникнуть взаимные трения… При известной степени неспособности, грубости или злых наклонностях характера всегда должно последовать столкновение… Насилие является крайним средством не только по отношению к детям и сумасшедшим. Характер целых естественных групп людей и целых культурных классов может сделать неизбежной необходимостью подчинить их враждебную, вследствие своей извращенности, волю с целью ввести ее в рамки общежития. Чужая воля признается равноправной и в этом случае, но вследствие извращенного характера ее вредной и враждебной деятельности она вызывает необходимость выравнивания, и если она при этом подвергается насилию, то пожинает лишь отраженное действие своей собственной несправедливости».
По этому поводу Энгельс замечает, что социалист Дюринг таким образом оправдывает любые колониальные зверства «вплоть до зверств русских в Туркестане, когда генерал Кауфман летом 1873 года напал на татарское племя иомудов, сжег их шатры и велел изрубить их жен и детей». При этом «Политиздат» очень мягко, деликатно косвенно несколько поправляет Энгельса, указывая в примечаниях, что «основным источником, из которого Энгельс заимствовал данные об этих событиях, явилась, очевидно, книга американского дипломата в России Юджина Скилера «Туркестан. Заметки о путешествии в русский Туркестан – Коканд, Бухару и Кульджу»». Энгельс, естественно, продолжает полемику не со своим посмертным издателем – «Политиздатом», а по‑прежнему с г‑ном Дюрингом. «Но только он (Кауфман) не был настолько жесток, чтоб вдобавок еще глумиться над иомудами и говорить, что истребляет их в целях морального выравнивания».
В этом существенная разница между насилием старым, берущим свое начало от Каина, и насилием новым, современным, берущим свое начало от философов действительности конца XIX – начала XX века.
«В этом конфликте, – пишет Энгельс, – люди избранные, поступающие якобы сообразно с истиной и наукой, – следовательно, в конечном счете философы действительности, – призваны решать, что такое суеверие, предрассудок, грубость, злые наклонности характера, а также решать, когда именно необходимы насилие и подчинение в целях выравнивания. Равенство, таким образом, превратилось теперь в… выравнивание путем насилия, и первая воля признается равноправной второй путем ее подчинения». И наконец, в отступлении номер три Дюринг, как пишет Энгельс, «сам разрушает столь аксиоматически установленное равенство… Он, ухитрившись построить общество с помощью двух мужей, вынужден, однако, для конструирования государства привлечь еще третьего, ибо, – вкратце излагая дело, – без этого третьего не могут состояться никакие постановления большинства, а без таких постановлений, следовательно, также без господства большинства над меньшинством – не может существовать государство… Он (Дюринг) сворачивает в спокойный фарватер конструирования своего социалитарного государства будущего, где мы еще будем иметь честь навестить его в одно прекрасное утро».
Эти последние строки Энгельса относятся ко времени, когда он еще не успел посетить хозяйственные коммуны, социалистическое планирование и прочие элементы социалитата. Мы, согласно нашему изложению, благодаря Энгельсу там уже побывали. Тем не менее мы будем ждать новых встреч и с другими важными элементами социалистического государства будущего, с его культурой, с его конституционным устройством, с его представлениями о социалистической семье. Разумеется, Энгельс, как классовый социалист и диалектик, заявляет, что вслед за «буржуазным требованием уничтожения классовых привилегий выступает пролетарское требование уничтожения самих классов», и тут же попадает в ловушку, которую готовит всякому диалектику Абсолют. «Требование равенства, – пишет Энгельс, – сводится к требованию уничтожения классов. Всякое требование равенства, идущее дальше этого, неизбежно приводит к нелепости. Мы уже привели примеры подобных нелепостей, и нам придется еще указать немалое число их, когда мы дойдем до фантазий г‑на Дюринга относительно будущего».
Энгельс, однако, не указывает нам (и как диалектик не может указать), где та точка, на которой могут остановиться требования классового равенства, то есть где они могут остановиться как процесс, не приведя к материализации «фантазии г‑на Дюринга». Тем более что сам Энгельс несколько ранее указывает нам на опасное идеологическое орудие, с помощью которого г‑н Дюринг и прочие философы действительности могут миновать (а мы знаем, что даже миновали) эту благоразумную точку классового равенства, на которой призывает остановиться Энгельс.
«Сперва из предмета, – пишет Энгельс, – делают себе понятие предмета. Затем переворачивают все вверх ногами и превращают отражение предмета, его понятие, в мерку для самого предмета. Теперь уже не понятие должно сообразовываться с предметом, а предмет должен сообразовываться с понятием». Далее Энгельс задает вопрос: «Что происходит, когда подобного рода идеолог конструирует мораль и право не из действительных общественных отношений окружающих его людей, а из понятий, или из так называемых простейших элементов «общества»?» Мы на этот вопрос ответ знаем. Мораль подменяется понятиями г‑на Дюринга и прочих философов действительности о морали, право – их понятиями о праве, социализм – их же понятиями о социализме. Конечно, всякая идеология и всякая политическая система не свободна от извращений и подмен предмета понятием о предмете. Но именно поэтому Энгельс указывает на важнейшие достижения буржуазного развития, которое является наиболее эффективным способом борьбы с подобными подменами понятий, где бы они и при какой бы политической системе ни происходили. «Требование равенства, – пишет Энгельс, – приняло всеобщий, выходящий за пределы отдельного государства характер. Свобода и равенство были признаны правами человека». Причем «права человека» Энгельс выделяет курсивом. То есть свобода и равенство есть не то, что устанавливает для человека то или иное государство или общество, как было при феодализме, а то, что принадлежит человеку независимо от того, в каком государстве или в каком обществе он бы ни жил, как принадлежит ему собственное тело и собственная душа. Это величайшее достижение буржуазного общества, величайшее достижение буржуазной революции, и само буржуазное общество, невзирая на все свои извращения, неспособно это изменить. Таким образом, теперь, когда у нас сложилось более или менее полное впечатление о той социалистической морали и социалистическом праве, которые имел в виду г‑н Генрици, мы можем вернуться в зал конгресса и послушать на этот счет новые соображения наших антисемитов.

XIV

Кульминацией русского дня конгресса, его выдающимся актом послужила резолюция, которую от имени Постоянного комитета конгресса зачитал Пинкерт.
«Конгресс выражает полное согласие и сочувствие, – торжественно произнес Пинкерт, – всем русским деятелям, которые защищают христианское население от эксплуатации евреев. Конгресс выражает соболезнование страданиям русских братьев, сочувствует попыткам ограждения их от эксплуатации евреями и сожалеет о недостаточности и непрочности этих попыток. Конгресс намерен разослать это заявление всем генерал‑губернаторам и губернаторам губерний, населенных евреями, или тех губерний, где они пытаются поселиться».
Я выступил с ответным словом от имени русской делегации. Прежде всего я внес в резолюцию поправку, предлагающую разослать заявление конгресса о России не только генерал‑губернаторам и губернаторам, но в особенности земствам тех губерний, где проживают евреи. После того как поправка эта была принята единогласно, я заявил:
– Для того кто жил по нашу сторону русской границы, особенно в последнее время, выражение теплых чувств к России само по себе представляет предмет удивления, которое увеличивается еще тем, что огромное большинство членов конгресса принадлежит к народу, уже давно и систематически натравливаемому евреями на Россию, – германцам. Остальные же – австро‑немцы и мадьяры, при помощи евреев господствующие над славянами и воспитанные в потомственной ненависти к России. Можно сказать, что ни в средней, ни в западной Европе не нашлось бы никакого собрания от дипломатического до народного, которое почувствовало бы потребность и возымело смелость решиться на заявление сочувствия России. Это сделали германские, австро‑немецкие и мадьярские националисты‑патриоты. Это показывает столь же их силу убеждения, как и самостоятельность характера и нравственное мужество. От имени русской делегации я хочу заявить: первый антисемитический международный конгресс действительно чувствует себя международным, и он оказался на высоте своего призвания…
Выступление мое было встречено долгими теплыми аплодисментами, которые еще раз подчеркнули международную европейскую поддержку нашей русской борьбе с еврейскими эксплуататорами. После меня с краткой речью‑справкой выступил Путешественник. Он сказал:
– Первое избиение евреев в Киеве было в 1092 году, то есть почти восемьсот лет назад. И за восемь веков это отношение к евреям не изменилось. То, что ранее могло быть названо суеверием и народной дикостью, повторяется в культурных странах: и у нас, и в Австрии, и в Германии.
Председатель антисемитского форейна портных Лацарус напомнил о событиях, не так давно произошедших в Германии.
– С наступлением маневров германской армии, – сказал он, – выступление народа против евреев всегда возобновляется, так как города остаются без гарнизонов. В городе Штольце толпа рабочих и подмастерьев собралась на рыночной площади с криком:
– Juden, raus!
– Они кинулись на еврейские лавки, которые считают источником своих бедствий… Но, очевидно, по предложению своих еврейских советников правительство Бисмарка специально оставляет в городах воинские команды… Войска дали залп. Площадь покрылась убитыми и ранеными. Среди убитых, господа, было несколько женщин. Вмешательство войска и пролитие христианской крови произвело самое ободряющее действие на евреев. Они начали кидать в толпу из окон чем попало, обливали народ помоями, издевались… В ответ возникали баррикады, взвились красные флаги… Так в Штольце войска императора и евреи сражались против христианского населения…
– Только социализм, – в который раз, не боясь повторений, бросил с места Генрици, – может успешно справиться с еврейской проблемой.
– Но социалистами у нас в России, – заявил я, – ошибочно считают интеллигентов, прошедших курс политических наук в кафе и ресторанах Парижа и Вены и напяливших на себя штаны цивилизованного человека… Нет, социалисты не они, социалисты мы, русские патриоты‑антисемиты. Разве мы не горюем о голоде крестьян, о рабочих в сырых подвалах, о бедствиях чиновничьей мелкоты…
Это мое выступление весьма содействовало моему личному сближению с Генрици, и вскоре между нами состоялась плодотворная частная беседа. Хотя, надо признаться, при всем моем глубоком уважении к этому выдающемуся деятелю международного антисемитизма, люди мы разные и никогда б не могли так коротко сойтись, как я сошелся с Виктором Иштоци. Кстати, об Иштоци и о его манифесте у нас и был разговор.
Встретились мы с Генрици случайно и в месте весьма любопытном. Заседания конгресса происходили иногда в первой, иногда во второй половине дня, и свободное время каждый делегат использовал по своему усмотрению. Я уже успел несколько раз посетить королевскую картинную галерею с ее великолепной «Сикстинской Мадонной» Рафаэля… С радостью останавливался я всякий раз также перед картинами Мурильо, Корреджо, Баттони, Рембрандта, Ван Дейка. Несколько раз в картинной галерее я встречал Ивана Шимони, друга Иштоци, большого ценителя искусствa, многосторонне образованного человека и редактора крупнейшей антисемитской газеты Венгрии.
– Когда‑нибудь, – шепнул он мне, восторженно глядя на шедевр Тициана «Христос с монетой», – когда‑нибудь все это будет принадлежать народу…
Но Генрици я ни разу в картинной галерее не встречал. Встретился я с ним в зале Дрезденского суда на весьма любопытном процессе. Должен сказать, что судебная медицина и психастения (psychasthenia) являются моим давним увлечением, и я был рад, что с доктором Генрици у нас обнаружился общий интерес, который помог нам сблизиться. Сидя в зале суда, доктор Генрици делал какие‑тo зарисовки, чертил схему и вел записи своим быстрым мелким почерком. Видно было, что здесь он человек свой. С ним здоровались судебные чиновники, и он подолгу беседовал в перерыве с судебным экспертом, строгим, выхоленным господином, своей важностью напоминающим мне почему‑то наших русских провинциальных провизоров.
Процесс был не только любопытен, но, я бы сказал, уникален. Преступник – мальчик двух лет девяти месяцев. Малютка Альфред обвинялся в убийстве ребенка моложе его на одиннадцать месяцев. Еще раньше в нем была замечена страсть мучить маленьких детей. На сей раз он зашел так далеко, что напал на свою жертву на улице, повалил ее и убил куском свинца, проломив череп. Детская курточка этого калибана в миниатюре, забрызганная кровью, фигурировала в качестве вещественного доказательства. Мать призналась, что у него дурные свойства и у нее нет сил с ним управляться, хотя он говорить еще не умеет. Суд признал, что малютка слишком мал, чтобы на него была возложена ответственность. Во время судопроизводства этот малютка внезапно схватил протокол осмотра трупа и швырнул его на землю. Весьма вероятно, что умственное состояние этого юного чудовища отнюдь нездоровое. Нельзя без ужаса подумать о его будущем, так как он носит зародыш болезненной страсти к убийству.
– Безусловно, гипертиреоз, – сказал мне Генрици после судебного заседания, когда мы вышли на улицу, – конечно, не у ребенка, а у кого‑то из родителей… Кроме того, отец, пожалуй, до зачатия длительное время страдал половым бессилием. Но случай с научной точки зрения интересный.
– Не хотите ли пройтись пешком, – сказал я, – до Großer Garten не более нескольких верст.
– С удовольствием, – ответил Генрици, – я люблю пешие прогулки, они способствуют обогащению кислородом крови, и такая кровь очищает уставший мозг.
По дороге мы говорили о ничего не значащих пустяках, которые тем не менее крайне важны, ибо сближают малознакомых людей. Я угостил доктора Генрици моими любимыми «Лимонными» папиросами, которых у меня из России было несколько пачек.
– Хорошие русские папиросы, – сказал Генрици, затянувшись и пуская клубы дыма. – У нас в Германии не принято курить папиросы. Мы курим сигары, которые часто производят из дешевых сортов табака. Хорошие сигары стоят очень дорого.
– А здесь турецкий табак, – сказал я, – и они недороги – сто штук шестьдесят копеек… У нас есть папиросы, которые стоят сто штук рубль, но «Лимонные» мне кажутся лучше.
– Курение табака, – сказал, улыбнувшись, Генрици, – это почти единственное, в чем я расхожусь с Дюрингом. Дюринг считал курение делом недостойным.
– Вы сказали «почти», – заметил я, – значит, существуют еще кое‑какие моменты, по которым вы с Дюрингом расходитесь.
– Дюринг – величайший из умов, когда‑либо живших на земле, – сказал Генрици. – Это в конце концов поймут если не все, то большинство. Однако с его требованием о немедленном упразднении религии при социализме я не согласен. Я считаю, что христианская религия должна быть прежде всего очищена от последних остатков семитского элемента и стать чисто расовой религией арийцев. На конгрессе я несколько неточно, умышленно неточно передал слова Дюринга об очищении религии от семитов… Дюринг стремится очистить жизнь от религии, считая, что христианство слишком и бесповоротно связало себя с семитами… Возможно, в этом есть какая‑то правда, но правда и то, что именно христианство спасло арийскую расу от нравственной порчи, и из зачарованного круга христианства ни один арийский народ не мог выйти, не подвергнув себя нравственной гибели и уничтожению… За восемнадцать веков не могла возникнуть ни одна новая религия, не имеющая корни в христианстве… Социализм именно туда уходит своими корнями…
– Доктор Генрици, – сказал я, – мне, к прискорбию, казалось, что между вами и Иштоци существуют какие‑то внутренние трения, а это было бы для международного антисемитизма серьезной потерей. Но теперь, когда я слышу вас, мне кажется, что говорит Иштоци… Доктор Генрици, вы оба нужны международному антисемитизму. Ваше сотрудничество – его главная, может быть, сила, поймите это.
Генрици посмотрел на меня и улыбнулся.
– Я люблю славян, – сказал он, – когда они подавлены чужой властью, и терпеть их не могу, когда они свободны, как не могу видеть седла на корове… Не обижайтесь на мои откровенные слова и постарайтесь их понять. Под чужой властью я имею в виду не политическую власть, а идейную. Хотите вы этого или не хотите, но вы будете заимствовать чужие идеи в социализме и антисемитизме, как вы заимствовали чужие идеи государственного и экономического устройства.
– Пусть так, – ответил я, – но вы не можете отрицать, что выступление Иштоци на конгрессе – это поэма… Это великий поэт‑антисемит, его ненависть к еврейскому врагу полна личного лиризма… Это именно то, что сближает его с русскими антисемитами и чего не хватает антисемитизму немецкому.
– Именно, именно, – оживленно ответил Генрици, – вы очень точно сказали. – Антисемитизм Иштоци носит характер личной обиды на евреев… Не буду от вас скрывать, первоначально, в молодости, Иштоци имел довольно тесный контакт с евреями, имел с ними дела, но затем задолжал им и, не желая платить, их возненавидел. У меня никогда не было никаких личных дел с евреями и никаких к ним личных претензий. Я возненавидел их как идею.
– Такой кабинетный, научный антисемитизм важен, – сказал я. – Однако он имеет свои отрицательные стороны. Я все‑таки считаю, что будущее антисемитизма в сочетании поэзии и науки. И напрасно вы списываете со счетов славянский и мадьярский элемент в практическом антисемитизме… Восточная и южная Европа еще скажут в антисемитизме свое слово и еще выдвинут в будущем новых вождей…
Мы так увлеклись разговором, что не заметили, как вошли на территорию парка и пошли по одной из его замечательных дубовых аллей.
– Давайте присядем, – сказал Генрици. Мы сели на скамейку под большим старым дубом. Видно, мои слова задели Генрици, он задумался, я тоже молчал.
– Возможно, – сказал через несколько минут такого взаимного молчания Генрици, глядя на расстилающийся за дубовой аллеей прекрасный луг в английском стиле, – но даже если вы и правы, то будущий вождь не появится в провинции, а явится из провинции, как неоднократно бывало в прошлом. Народные движения всегда нуждались в таких провинциалах, вспомним Жанну д’Арк… Но во всяком случае, он явится не из среды Иштоци… Обратите внимание на состав форейна венгерских антисемитов: несколько адвокатов, журналистов, мелких помещиков… И все они дворяне, хоть и именуют себя народными антисемитами… Это люди совершенно другого сорта, чем даже наши германские реформеры, где преобладают купцы и ремесленники. А ведь и реформеры не могут быть будущим социалистического антисемитизма… Фабричный рабочий – вот его будущее, – Генрици произнес эгу фразу твердо, как заученную наизусть, – вождь социалистических антисемитов, вождь нашего будущего должен это понимать…

* * *

Весной 1924 года молодой, поджарый Гитлер, в шляпе, в светлом плаще, в завязанном тонким узелком галстуке и начищенных полуботинках, стоял на мюнхенской улице рядом с обрюзгшим Людендорфом, в генеральском мундире и прусской каске с шишаком, ожидая со своими молодыми белобрысыми адвокатами приговора «правового» Веймарского государства за попытку совершить социалистический поход на Берлин. Лица на снимке у всех такие, точно они не ждут приговора суда за государственную измену, а рассказывают друг другу похабные анекдоты о евреях…
Впрочем, мы не собираемся здесь давать никаких нравственных характеристик левому социалисту‑антисемиту Гитлеру. Нам хватает г‑на Дюринга и прочих представителей дрезденского симпозиума. Тех же, кто хочет послушать подобные характеристики, мы отсылаем к немецким современным «правовым» интеллектуалам. Они вам дадут о Гитлере самый нелестный отзыв и охарактеризуют его с самой плохой стороны. Точно так же как белорусский антисионист Бегун нелестно отзывается об антисемитизме, они нелестно охарактеризуют гитлеризм, расскажут вам, каким инородным телом был гитлеризм в немецкой истории и что господствовал он над немецким народом только благодаря гестапо и прочим методам насилия. И потому ныне никаких опасностей возрождения гитлеризма на немецкой земле не существует. Это главная задача «правовых немцев» – доказать, что сегодня Германия – совсем другая страна, чем она была в предгитлеровский и гитлеровский период. Но сама их терминология, да и моральный облик этих «правовых» интеллектуалов, их теплые души, как слегка подогретый вчерашний суп, – все это свидетельствует, что в Германии, по крайней мере в «правовой» Германии, мало что изменилось. Казалось бы, кто помнит сейчас имена деятелей предгитлеровского периода: Шольц, Эркеленц, Фишер, Штреземан, Носке, Гильфердинг, наконец, рейхсканцлер Маркс, не Карл, а его однофамилец Вильгельм? Но заносить их в Красную книгу исчезающего вида рано. В общем немецком политическом круговороте их цель остается неизменной: главное, чтобы не была «антинемецкими» чужаками обижена Германия, любимое дитя. Немецкий нацизм они рассматривают как внутреннее семейное дело. В крайнем случае они дают нацистским баловникам отечественный шлепок мягкой «правовой» рукой по волосатой нацистской заднице, но при этом отечески прикрывают ее от чужого ненемецкого сапога. В 1924 году уже упомянутый Гитлер отделался именно этим шлепком по заднице. В послегитлеровский период стиль этих «правовых» схоластов не изменился.
Вот как описывает этот «правовой» стиль Лион Фейхтвангер в романе «Успех»: такой влиятельный «правовой» немец с «самыми добрыми намерениями гнуснейшие судебные решения топил в море многословного понимания, несправедливые, бесчеловечные приговоры укутывал в вату благожелательной философии… Под звуки маленького оркестра, состоявшего из скрипки, цитры и гармоники, он и эти «судебные ошибки» влил в общее море понятий права… Необходимо соблюдать автономию судей, без них нет твердого права… Иоганна стряхнула наконец охватившее ее оцепенение и с горячностью восстала против речей кроткого человеколюбивого старца, будто слоем песка прикрывавших всякий вопль страданий… Здесь известный риск, на который общество, вступая в определенные договорные отношения, должно идти, – пояснил министр, отечески снисходительно принимая ее волнение и неподобающий резкий тон».
Введя вселенские гитлеровские преступления в рамки правовой внутригерманской юриспруденции, отделив основную массу немецкой нации от гитлеризма, сняв полностью ответственность с детей за преступления отцов, они тем самым расчистили путь для традиционного немецкого национального развития. Мы, читавшие г‑на Дюринга и наслушавшись дрезденских речей 1882 года, знаем, каков этот национальный путь. Мы убедились, что гитлеризм имеет на немецкой земле многовековые корни, уходящие в глубь немецкого национального характера и в глубь немецких общественно‑государственных отношений. В драматической борьбе молодого капитализма с разлагающимся феодализмом немецкое национальное сознание приняло сторону последнего, что определило гибель немецкой буржуазной Реформации. «С тех пор, – пишет Энгельс в своей работе «Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии», – на целых три столетия Германия исчезает из числа стран, самостоятельно и активно действующих в истории». Эти три провинциальных столетия и определили современное немецкое сознание. Весомая каменная грубость суждений немецкого национального мозга, почти ребяческая ясность в изложении всемирных проблем, отсутствие полутеней, способность придавать даже абстрактным иррациональным понятиям материальную телесность – все это можно обнаружить в высоких творениях немецких поэтов, философов, музыкантов. И эти же качества можно обнаружить в политическом бытовом творчестве массового биосоциального немца. Разница только в уровне использования национальной психологии немцем‑творцом и массовым немцем.
Немецкую национальную психологию можно обнаружить и в глубинах современного практического социализма во всей его народно‑феодальной, основанной на привилегиях сути. А феодальный социализм невозможен без своего орудия труда – антикапиталистического антисемитизма. Как бы ни менялись социальная и этнографическая структура международного антисемитизма, какие бы новые силы в нее ни приходили, ни выдвигались в ней на передний план, немецкий антисемитизм был и останется краеугольным камнем этой структуры, неразрывно связанной в современном мире с феодально‑социалистическим направлением. И каждый еврей, умный ли, глупый ли, подлый ли, порядочный ли, талантливый ли, ничтожный ли, по своему желанию или вопреки своему желанию, самим фактом своей жизни всегда противостоял и будет противостоять этому феодальному социализму. Мы подытожим конечные цели феодально‑социалистического антисемитизма в нашей заключительной части. Теперь же, когда мы уже ознакомились с экономикой в социалитате, с ее торгово‑финансовой системой, с ее моралью и правом, перейдем к ее культуре и периодической печати. Для этого предоставим слово предтече Геббельса, главному идеологу арийской культуры образца 1882 года – Ивану Шимони.

XV

«Евреи сделались неограниченными повелителями, фабрикантами общественного мнения. Евреи раздают хвалу и порицания над живыми и мертвыми, над государями, министрами, чиновниками, учеными, художниками и так далее… Они властвуют даже над семейной жизнью частных людей. Возвышение общественных деятелей, признание и награда их достоинств и заслуг зависит от благоволения еврейских газет, а вследствие этого желающий достигнуть своей цели в какой‑нибудь общественной карьере должен стараться заслужить милость еврейской прессы, а из‑за нее и самого еврейства… Пресса – вот главное оружие порабощения еврейством христианского мира…»
«Вот почему они всегда ставят задачу: овладеть газетами, журналами, телеграфными агентствами, радио и телевидением, всей индустрией слова. Надо признать, кое‑чего они достигли. Ныне существует вполне сложившаяся закономерность: в тех странах, где активно действуют сионистские организации, значительная часть средств массовой информации находится под сионистским контролем».
Читатель, конечно, уже догадался по мелькнувшим современным словам – «радио и телевидение», – а также по подмене слова «еврей» словом «сионист», что это уже говорит не Иван Шимони, а знакомый нам философ действительности из Академии общественных наук В. Бегун. Мы уже неоднократно убеждались: буквально во всем, в чем «честные» антисемиты прошлого и настоящего упрекали и упрекают евреев, «интернационалист» Бегун упрекает сегодня сионистов. Мы уже говорили о том, что по методу математического подобия либо все признаки евреев перешли сегодня к сионистам, либо все признаки антисемитов перешли сегодня к интернационалистам типа бегунов. Бегун знает об этом недостатке в своей тренировочной системе, поэтому, явно нервничая, он заявляет: «Сионисты убедительно показали, как жупел антисемитизма становится методом политического гангстеризма и террора… Любое выступление против сионизма объявляется актом антисемитизма».
К политическому гангстеризму и терроризму мы еще вернемся. Поговорим о «жупеле антисемитизма». В этом вопросе Бегун берет себе в союзники некоего Пьера Демерона, которого он называет французским публицистом. Демерон вторит Бегуну и выражает желание «раз и навсегда покончить с чересчур удобным обвинением в антисемитизме, к которому сионисты прибегают по любому поводу и выдвигают его к месту и не к месту…»
Возможно. Мы не хотим становиться на позиции огульного славословия сионистов вообще. Наверное, среди сионистов существуют безнравственные личности, как они существуют и среди коммунистов, о чем неоднократно писала коммунистическая печать в прошлом и настоящем, обличая те или иные направления внутри своего движения. Но у нас существует не меньше прав, чем у В. Бегуна и его зарубежного друга Пьера Демерона, «раз и навсегда покончить с чересчур удобным обвинением» в сионизме, к которому прибегают антисемиты «по любому поводу и выдвигают его к месту и не к месту». И действительно, мы убедились, что стоит взамен слова «еврей» употребить жупел «сионист», как любые расхожие, хорошо известные, прочно устоявшиеся формулировки о засилии евреев, то бишь сионистов, в промышленности и финансах, о порабощении евреями, то бишь сионистами, печати и культуры и прочее и прочее становятся легальными на страницах книг, журналов и газет, проповедующих интернациональную идеологию. Вот отрывок из выступления на Первом международном антисемитском конгрессе в Дрездене в 1882 году идеолога международного антисемитизма Ивана Шимони.
«Но не одну прессу и отчасти литературу забрали в свои руки евреи. Влияние их распространилось на все так называемые либеральные карьеры. Со времени эмансипации они наводняют собой медицину, профессуру, адвокатуру, суды и администрацию и через них становятся во главе среднего сословия и делаются его политическими руководителями».
А вот Бегун цитирует своего собрата по «идеологии» некоего Маяцкого: «Насколько сильно проникновение сионизма в сферы общественной жизни США, могут рассказать такие факты: около семидесяти процентов адвокатов составляют сионисты, 43 процента промышленников США являются евреями – сторонниками сионизма. Количество их значительно возрастает (80 %) среди владельцев местных и международных агентств. Кроме того, 56 процентов больших изданий используются сионистами в своих целях…» «К сказанному, – говорит Бегун, – можно добавить, что влияние сионизма накладывает отпечаток как на внешнюю, так и на внутреннюю политику США».
О том, зачем сами шимони и бегуны проникают в «сферу общественной жизни», каков их процент, в каких целях пользуются они изданиями, какой отпечаток они накладывают на внутреннюю и внешнюю политику, мы уже отчасти знаем из прошлого. Но раз мы уже поставили перед собой задачу выяснить конечную цель, которая за пределами еврейских проблем, давайте послушаем этот дуэт Шимони – Бегун, который, несмотря на 95 лет, их разделяющих, поет в унисон.
«Интеллигенция немецкая в Германии и Австрии фактически оевреилась (verjudet) за весьма немногим и незначительным исключением, вся ежедневная и периодическая печать принадлежит евреям или состоит от них в прямой зависимости. В начале противоеврейского движения ни одна газета или журнал не соглашались поместить ни одной статьи, ни даже известия не только враждебного, но хотя бы неблагоприятного евреям. Авторы‑антисемиты с трудом даже находили издателей для своих брошюр, которые они большей частью издавали за свой счет, причем даже иногда типографии отказывались их печатать. Только в 1879 году, через двадцать лет после первой антиеврейской брошюры композитора Рихарда Вагнера под псевдонимом Freidenker, напечатанной в 1859 году, могла быть основана первая антисемитская газета в Германии Deutsche Reform» .
А вот тенором подхватывает Бегун: «Сионисты подкупают редакторов, проникают в коллегию, работают обозревателями, всяческими путями избавляются от неугодных им журналистов, лезут в любую щель, если перед ними закрывается редакционная дверь. Словом, делают все возможное, чтобы подчинить себе средства массовой информации».
Опять Шимони: «Плодом этого положения является умственное рабство и та нравственная трусость, которая составляет одну из самых характерных черт нашего времени. Честолюбивые юноши, озабоченные своим будущим, пожилые люди, уже приобретшие себе имя своим прошедшим и славой по гробе, понимают, что как то, так и другое они могут обеспечить за собой только с помощью еврейской прессы, и они нехотя становятся рабами еврейства и изменниками своему собственному племени и своей родной крови».
Опять Бегун: «О том, как это делается, чаще всего помалкивают. Мы обычно имеем возможность наблюдать лишь конечные результаты. Но случаются и поучительные отклонения… Как, например, обстояло дело в дореволюционном Петрограде? При дворе у батюшки‑царя и матушки‑царицы, как известно, жил да был поп Григорий Распутин. А у попа этого, что, надо полагать, читателю не очень известно, состоял на службе личным секретарем Арон Симанович. Принято считать, будто царем и царицей управлял Распутин. Но это лишь половина правды. Правда состояла в том, что очень часто Николаем Вторым действительно управлял Распутин, но, прежде всего, им управлял Симанович, а Симановичем – крупнейшие еврейские дельцы: Гинзбург, Варшавский, Слиозберг, Бродский, Шалит, Гуревич, Менделевич, Поляков. В этом сионистском кругу вершились дела, влиявшие на судьбы Российской империи. А. Симанович рассказывает в своих эмигрантских воспоминаниях, как граф Витте попросил его однажды устроить встречу с Распутиным. Симанович организовал встречу на квартире у некоего Хайта. Витте поделился с Распутиным мыслью, что хотел бы как‑то обезвредить ненавистную для него газету «Новое время». Распутин не возражал, и потому граф намекнул о желательности купить неугодную газету. После этой встречи Витте сказал Симановичу: «Ты возьмешь в свои руки “Новое время”, и оно будет обезврежено. Поговори по этому поводу с вашими евреями. Они не должны бы упустить случай обезвредить своего злейшего врага…» Распутин пригласил к себе всех этих финансистов и предложил им купить эту враждебную евреям газету».
Так пишет Бегун в белорусском журнале «Неман» № 1 за 1973 год на 111‑й странице. Если по этому поводу выразиться языком самого Бегуна, то действительно «случаются и поучительные откровения». В этом отрывке Бегун явно приподнял полы своего маскировочного «интернационального марксистского» халата и показал свое подлинное лицо. Это поняли даже в издательстве «Молодая гвардия», когда в 1977 году взялись Бегуна переиздавать. Во‑первых, отрывок сократили, во‑вторых, подправили похабный «литературный» стиль минского провинциала, который является, очевидно, неким международным эсперанто всех «философов действительности» всех времен.
Энгельс пишет о Дюринге: «Если, следовательно г‑н Дюринг говорит о себе: «мы, которые не философствуем из клетки», – то это, очевидно, надо понимать так, что он философствует в клетке». Даже в «Молодой гвардии» поняли, что г‑н Бегун «философствует в клетке». Поэтому такие «внутриклеточные», былинные высказывания, как «жил да был поп Григорий Распутин… матушка‑царица и батюшка‑царь…», заменили на более сухие и сдержанные выражения типа: «эпизод, связанный с личностью любимца царского двора Григория Распутина…» Вместо «Николаем Вторым действительно управлял Распутин, но прежде всего им управлял Симанович» – «На Распутина сильно влиял Симанович». Перечисление, согласно идеям Дюринга, еврейских капиталистических фамилий заменено общей фразой: «Крупнейшие денежные воротилы». Слова Витте: «поговори по этому делу с вашими евреями» заменили – «Поговори по этому делу с вашими финансистами».
Но как ни старалась «Молодая гвардия» придать антисемитизму Бегуна «человеческое лицо», суть осталась. Именно, суть, цитируя самого Бегуна, «политического гангстера и террориста». В чьих же интересах действует этот политический гангстер Бегун? Для того чтоб это понять, второй раз вернемся к важной, одной из ключевых идей Бегуна о том, что все еврейское население царской России по благосостоянию превосходило «коренное население».
Один из видных деятелей советского правительства в первые годы его существования А. Луначарский по этому поводу пишет: «Еврейство, согнанное в небольшое количество губерний, еврейство, которому запретили при Александре I жить в деревнях, сосредоточенное в местечках и городах, стало изнывать от бедности. Все средства существования у евреев были отняты. Они могли заниматься только торговлей или нищим промыслом. Основной состав еврейства вырождался в России в слабогрудых, близоруких, замученных скверным воздухом, скверным питанием, слабых, жалких людей, могущих быть сапожниками, портными или мелкими торговцами и ни на что другое не способных. Евреи превратились в этих людей, которым приходится «питаться воздухом», изощряться всеми силами своего мозга, чтоб как‑то найти крохи, на которые можно прожить самому и прокормить свое семейство, народ с огромной детской смертностью, с огромным количеством таких страданий, такой невообразимой грязи, такой невообразимо антигигиеничной жизнью, которая потрясает даже по сравнению с весьма низким уровнем жизни российского рабочего и российского крестьянина».
Мы уже писали, что подобные высказывания Бегун называет «сионистскими всхлипываниями». В своей книге «Вторжение без оружия», изданной «Молодой гвардией» в 1977 году, на странице 66‑й Бегун утверждает: «Эти всхлипывания сионистов раздавались в то время, когда еврейское население России, несмотря на политическое неравноправие, стояло выше коренного населения «черты оседлости» по уровню благосостояния, грамотности, образованию и другим важным социально‑экономическим показателям».
Мы не случайно второй раз возвращаемся к этой идее Бегуна. В данном случае Бегун уже говорит не о еврейском капитале, а о всем еврейском населении царской России. Мы видим, как «классовый подход» Бегуна очень ловко и легко заменяется расовым. В который раз мы видим, как под маской антисионизма, прикрывающего антисемитизм, Бегун протаскивает идеи черносотенного дворянства, истинного господина и истинного губителя дореволюционной России, идеи Пуришкевича, идеи небезызвестной газеты «Новое время», занимавшей не только антисемитскую, но антиленинскую позицию и о печальной судьбе которой Бегун всхлипывает. Можно не быть марксистом и не быть ленинцем для того, чтоб понять: Бегун представляет те, все более многочисленные в современной идеологической жизни круги, которые под фиговым листочком марксизма скрывают русский черносотенный национал‑империализм. Вот какова конечная цель бегунов. Ну а какова их конечная организационная, административная цель? Тут передадим слово поющему в унисон с Бегуном Ивану Шимони.

* * *

«Барон фон Тюнген‑Росбах, – продожал Шимони, – внес своевременное предложение в интересах крестьянского сословия о воспрещении евреям быть землевладельцами. Я хотел бы внести подобное предложение в интересах целой нации и особенно ее интеллигенции. Это идеи петиции по отнятию у евреев Zeitungsrecht, права издавать и редактировать газеты, а также владеть ими или вообще заниматься журналистской деятельностью… Печати молчания, которую накладывает незримая еврейская цензура на всякое антисемитское патриотическое выступление, должна быть противопоставлена наша открытая государственная арийско‑христианская цензура в интересах нации…»
Эти слова Шимони, встреченные аплодисментами, показали, что предложение по антиеврейской цензуре действительно вызвано настоятельной необходимостью. Однако Пинкерт, который после ухода с конгресса правых антисемитов вместе со своими реформерами представлял теперь не центр, а правую сторону, заявил:
– Эта петиция вряд ли будет одобрена в правительственных кругах, поскольку либералы поднимут шум о свободе печати. Да и кроме того, именно мы сами можем пасть ее жертвами. Не следует забывать, что Бисмарк, выступая в прусской палате депутатов, именно нашу газету Deutsche Reform  назвал «рептильной прессой» и требовал ее запрещения. Мы понимаем пафос выступления господина Шимони. В Германии и Австро‑Венгрии почти нет газет, которые бы не принадлежали евреям или оевреившимся журналистам. Но здесь, хоть и трудно, а все‑таки могут подсобить сами от этого непосредственно страдающие – публика, состоящая в огромном большинстве из неевреев и могущая, если почувствует в этом потребность, создать из себя новую прессу. Очень вероятно, что сама антисемитическая агитация вызовет и антисемитическую или, по крайней мере свободную от евреев печать…
– И свободную от евреев литературу, – добавил Иван Шимони, – но для этого все‑таки нужны и административные изменения в авторском праве, как о том пишет Дюринг.
– Однако при этом Дюринг добавляет, – сказал Генрици, – что такие изменения возможны лишь в социалитате…

* * *

«Так как в социалитате продолжает существовать старое разделение труда, – пишет Энгельс, – то хозяйственной коммуне предстоит считаться, кроме архитекторов и тачечников, также и с профессиональными литераторами, причем возникает вопрос, как в таком случае поступить с авторским правом. Вопрос этот занимает г‑на Дюринга больше, чем какой‑либо другой. Всюду читателю мозолит глаза авторское право… Наконец, в таинственной форме «вознаграждения за труд» – причем ни слова не говорится, будет ли здесь иметь место умеренное добавочное потребление или не будет, – оно благополучно прибывает в тихую пристань социалитата. Глава о положении блох в естественной системе общества была бы в такой же мере уместна и, во всяком случае, менее скучна».
Энгельсу скучно, потому что, будучи диалектиком и научным социалистом, он опять не понял, что имеет в виду философ действительности Дюринг под авторским правом и почему он уделяет ему столько внимания. К тому же здесь опять дают себя знать утопические представления всякого диалектика о своем Абсолюте, каким является для Энгельса социализм и коммунизм, основанный на упразднении разделения труда во всех отраслях как экономики, так и культуры… Тачечник на некоторое время становится архитектором, потом превращается в литератора, чтоб затем опять стать тачечником… Однако о социальных утопиях Энгельса мы скажем теми же словами, какими сам Энгельс говорил о социальных утопиях Руссо, Фурье, Оуэна, Сен‑Симона…
«Незрелому состоянию капиталистического производства, – пишет Энгельс, – незрелым классовым отношениям соответствовали и незрелые теории. Решение общественных задач, еще скрытое в неразвитых экономических отношениях, приходилось выдумывать из головы… Эти новые социальные системы заранее были обречены на то, чтобы оставаться утопиями, и чем больше разрабатывались они в подробностях, тем дальше они должны были уноситься в область чистой фантазии. Установив это, мы не будем задерживаться больше ни минуты на этой стороне вопроса, ныне целиком принадлежащего прошлому. Предоставим литературным лавочникам а‑ля Дюринг самодовольно перетряхивать эти, в настоящее время кажущиеся только забавными, фантазии и любоваться трезвостью своего собственного образа мысли по сравнению с подобным «сумасбродством»».
Мы последуем этому умному совету Энгельса и не будем «любоваться трезвостью своего собственного образа мыслей», основанных на опыте человека конца XX века, по сравнению с фантазиями человека, который умер в конце XIX. Но странная опытность литературного лавочника Дюринга, жившего в XIX веке, относительно проблем социалистической литературы нам весьма интересна. Так же как Энгельс отрицал эффективность политического насилия в экономике, он отрицал и эффективность такого насилия в литературе. А ведь под авторским правом, назойливо проповедуемым Дюрингом, и таинственным для Энгельса «вознаграждением за труд» как раз понимается такое насилие в литературе. Авторское право, по Дюрингу, – это инструмент государства, это тот же человек со шпагой, стоящий над социалистической литературой, как он стоит и над социалистическим распределением. Так же как освобожденная от евреев и оевреившихся периодическая печать сможет процветать лишь под надзором арийско‑христианской цензуры и свободной можно будет назвать лишь печать, которая проповедует взгляды философов действительности, а несвободной ту, которая этим взглядам противоречит, – так же и литература может приобрести новые социалистические формы лишь под надзором авторского права г‑на Дюринга… Впрочем, Дюринг и в вопросах культуры, как и в вопросах экономики не так прост, как это кажется Энгельсу. Он понимает, что культуру невозможно подчинить «философии действительности» без того, чтоб, во‑первых, полностью не изменить форму общественного образования как в школе, так и в университете, а во‑вторых, полностью не устранить из жизни общества религию. Энгельс пишет: «Школе будущего он (Дюринг) уделяет по меньшей мере столько же внимания, сколько и авторскому праву. У него имеется окончательно разработанный план школ и университетов не только для обозримого будущего, но и для переходного периода».
Мы знаем, что на высшую ступень своей школы и университета Дюринг ставит «философию действительности», которая, по ироническим словам Энгельса, «будет служить ядром всего знания» (но Энгельс не предполагал, что эту «философию действительности» могут назвать «марксизмом»). На низшую ступень Дюринг ставит филологию. «Причем, – заявляет Дюринг, – мертвые языки совершенно отпадают, а изучение живых иностранных языков останется как нечто второстепенное. Для достижения действительно образовательного результата должна служить материя и форма родного языка».
«Национальная ограниченность современных людей, – пишет по этому поводу Энгельс, – все еще слишком космополитична для г‑на Дюринга. Он хочет уничтожить и те два рычага, которые в современном мире дают хотя бы некоторую возможность стать выше ограниченной национальной точки зрения. Он хочет упразднить знание древних языков, открывающих, по крайней мере для получивших классическое образование людей различных национальностей, общий им более широкий горизонт… Зато грамматика родного языка должна стать предметом основательной зубрежки… Но раз г‑н Дюринг вычеркивает из своего учебного плана всю современную историческую грамматику, то для обучения языку у него остается только старомодная, препарированная в стиле старой филологии техническая грамматика со всей ее казуистикой и произвольностью, обусловленными отсутствием исторического фундамента… Ясно, что мы имеем дело с филологом, никогда ничего не слыхавшим об историческом языкознании».
Так пишет Энгельс. Но Дюринг, применяя и в филологии универсальную теорию насилия, создает в 1876 году свое новое социалистическое, вернее, социал‑националистическое представление по вопросам языкознания. Покончив с социалистической филологией и подытожив ее социалистическим языкознанием, Дюринг принимается за религию. Здесь он стоит на еще более радикальных позициях, чем самые радикальные его последователи, социалистические антисемиты, желающие превратить христианскую религию в расовую. Дюринг религию в социалитате вообще воспрещает: «В свободном обществе не должно быть никакого культа, ибо каждый его член выше первобытного детского представления о том, что позади природы или над ней обитают такие существа, на которые можно воздействовать жертвами или молитвами. Правильно понятая социалитарная система должна поэтому упразднять все элементы культа».
Энгельс, который тоже является атеистом, тем не менее не может одобрить подобный, по его мнению, антинаучный подход Дюринга. «Он (Дюринг) натравливает, – сетует Энгельс, – своих жандармов будущего на религию и помогает ей таким образом увенчать себя ореолом мученичества и тем самым продлить свое существование. Куда мы ни посмотрим – везде специфический прусский социализм».
Однако Дюринг знает, зачем ему этот «прусский социализм». Да и Энгельс это знает. «Там, где воспрещена всякая религия, – пишет Энгельс, – там само собой не может быть терпима обычная у прежних поэтов – и здесь он цитирует Дюринга – «мифологическая и прочая религиозная стряпня»… Равным образом заслуживает осуждения и «поэтический мистицизм, к которому, например, был сильно склонен Гете»… Таким образом, – продолжает Энгельс, – г‑ну Дюрингу придется самому дать нам те поэтические шедевры, которые «соответствуют более высоким запросам примиренной с рассудком фантазии»… Быть может, г‑н Дюринг уже имеет «схематически перед глазами» руководство к этому искусству».
Мы, как и Энгельс, не знаем, имел ли в конце XIX века Дюринг перед глазами «схематическое руководство» социалистическим искусством. Но образцы этого искусства в весьма широком ассортименте мы имели и имеем в XX веке перед своими глазами. Имеем мы перед своими глазами, однако, и иное искусство, на которое, как на религию, «натравливал своих жандармов будущего г‑н Дюринг», и жандармы эти увенчали такое искусство «ореолом мученичества». Возможно, Энгельс отчасти прав, и благодаря этому «ореолу мученичества» некоторые образцы такого искусства действительно продлят свое существование. Но никакие жандармы Дюринга не в состоянии ни упразднить «поэтический мистицизм Гете», ни продлить его существование. Не под силу это и социалистической хозяйственной коммуне г‑на Дюринга, которая, по ироническому замечанию Энгельса, «сможет завоевать мир лишь в том случае, если она двинется в поход примиренным с рассудком беглым шагом александрийского стиха».
Впрочем, не уходят ли корни этого социалистического искусства г‑на Дюринга в прошлые столетия и не существовало ли оно и раньше независимо и параллельно с направлениями типа «поэтического мистицизма» Гете?

XVI

Вот стихи, которые со слезами на глазах прочла Надежда Степановна из письма ее подруги. Марья Васильевна ненадолго ездила по делам в Москву и под впечатлением увиденного и услышанного написала и опубликовала в одной из газет стихи под псевдонимом «Людмила Власовская». Стихи так и называются: «8‑го сентября 1882 года».

Какая радость пробудила
сегодня всех нас ото сна?
Москва внезапно ощутила,
что жизнь ей новая дана.
Он здесь, наш царь, любимый нами,
Кумир народа своего,
И вот народ бежит толпами,
Все жаждут увидать его.
Пестреет флагами столица,
Мольба возносится в церквах,
Повсюду радостные лица,
Восторга слезы на глазах.
И блага все ему желают,
Во всех любовь к нему живет,
И чувства те объединяют
Царю всепреданный народ!

Пусть эти стихи так же далеки от иных образцов умелой поэзии господ столичных литераторов, как глоток студеной воды из ручья далек от бокала ресторанного французского шампанского. Но именно такого студеного глотка из отечественного ручья нам не хватало здесь сейчас, в чужом Дрездене.
Работа конгресса длилась уже довольно долго, и все мы несколько устали. Но мы еще не предполагали, что на данном заседании нам, русским антисемитам, предстоят трудные моменты в наших взаимоотношениях с европейским антисемитизмом. И кто знает, может, именно этот глоток отечественной воды и помог нам, русским, с честью выйти из этого испытания, несмотря на то что оно грозило роковым разрывом с международным антисемитизмом.
Тезисы Штеккера и манифест Иштоци – два главных результата трудов конгресса. Но рядом с ними было принято несколько других решений, хотя и менее глубокого и общего характера. И именно на одном из таких, казалось бы, второстепенных решений произошло резкое столкновение между русскими и европейскими антисемитами.
Барон фон Тюнген‑Росбах и также прибывший к тому времени на конгресс барон фон Фехенбах‑Лауденбах предложили свои четыре пункта антиеврейской декларации. Второй пункт, направленный против «капиталистической манчестерской системы законов биржи, банковских и акционерных учреждений», и третий пункт о том, что «гражданские права евреев следует ограничить таким образом, чтоб они не могли ни участвовать в законодательстве, ни достигать общественных должностей, особенно судебных», – содержали только повторения проблем, в более простой и сжатой форме еще прежде вотированных конгрессом. Они не встретили ни возражений, ни интереса. Четвертый пункт был нов и встретил живейшее сочувствие: «Евреи должны быть освобождены от военной службы, взамен которой они будут платить поголовную подать».
Выступивший по этому поводу Пинкерт заявил:
– Мысль о поголовной подати для евреев напоминает харадж, установленный Кораном для немусульман. В защиту этой мысли можно привести долговременный опыт, что в войске евреи умеют всегда сами освободиться от несения всех тяжких и вообще чисто воинских обязанностей. Они занимаются, как везде, теми же гешефтами, обирая и развращая солдат.
По этому же поводу в своей обычной, несколько юмористической манере, внесшей оживление в публику, выступил и Павел Яковлевич.
– Евреи всегда от воинской повинности уходили, – сказал Павел Яковлевич, – тогда решили брать у нас в России с евреев рекрутов ребятишками, а ребятишек воспитывать вместе с русскими солдатскими детьми, предполагая, что в обществе с русскими юные евреи забудут свой жаргон, возьмут христианскую веру и станут русскими. Вышло же, что раньше обучали Талмуду жидят только зажиточные жиды, а тут даже бедняки засадили за Талмуд самых крохотных в надежде, что еврейская община не сдаст талмудиста в солдаты. Отчего вредное влияние Талмуда на евреев усилилось. Те же евреи, которые делались солдатами, получали привилегии жить за чертой оседлости, селились в России, и еврейская кровь брала свое. Евреи начинали заниматься вредными для коренного населения гешефтами…
И Павел Яковлевич, и публика остались довольны этим выступлением, дело шло хорошо, единодушие было полное, в зале парила приятная, оживленная атмосфера, какая всегда сопровождает беседы друзей. И вдруг все обратилось прахом, когда был зачитан пункт первый. Я называю его первым, и он действительно согласно важности был поставлен в декларации первым, но, понимая его спорность, барон зачитал этот пункт последним, и правильно сделал, ибо полемика помешала бы принятию первых трех, бесспорных. Пункт этот был краток – воспрепятствовать эмиграции евреев в Германию, особенно через восточную границу. Что тут началось! Понимая, что сейчас может произойти непоправимое, я решил первым взять слово и смягчить ситуацию, но меня опередила Надежда Степановна. Лицо и вся шея ее были красны, ноздри гневно дрожали.
– У вас на триста миллионов и миллиона евреев не наберется, – громко произнесла она, – а у нас на 70 миллионов 3 миллиона… А ведь известно, что евреи и в дурных условиях плодятся лучше христиан… Нет уж, господа, вам не удастся помешать нам пожертвовать Западу избыток этого племени…
– Тем более, – выкрикнул Путешественник, обычно хладнокровный, но в этом вопросе оказавшийся таким же темпераментным, как Надежда Степановна, – тем более, что у вас и капиталов больше, и торговля лучше.
– Это ваша сюртучная цивилизация, – продолжала в гневе Надежда Степановна, – наградила нас этой бедой и создала нашу оевропеившуюся интеллигенцию, вернее, я хотела сказать оевреившуюся, хотя это одно и то же…
Это уж было слишком. Со стороны немецкой публики послышались негодующие возгласы. Какой‑то немец, очевидно, тоже темпераментный и, судя по его выражениям, бывший в России по крайней мере в Петербурге или в Прибалтике, заявил:
– Квашня славянской каши с чухонским маслом, называемая русским народом, требует железных обручей… Московские князья и цари, набивая эти железные обручи, сумели придать России крепкое политическое тело, поместив русский народ в самодержавную бочку. Но если эти железные обручи лопнут и начнет русская каша расползаться на Европу, то это будет еще хуже, чем еврейское присутствие.
Тут вскочил Павел Яковлевич, чего я особенно опасался, и выпалил:
– Да среди вас, господа, необрезанный серебряный червонец, или, как его называют, – гульден – найти трудно. В прошлом году мне потребовалось всего десять тысяч голландских гульденов серебром или 25 тысяч австрийских для поездки в Пешт. Но я их смог достать только у евреев.
Разумные люди с обеих сторон понимали, к чему может привести подобное препирательство. Это прозвучало и в выступлении Путешественника, который, опомнившись, взял примирительные нотки.
– Господа, – сказал Путешественник, – вы предлагаете закрыть для евреев свою восточную границу, а наш русский министр внутренних дел недавно публично заявил, что западная граница России для евреев открыта. Как же тут быть? Что нам делать с евреями?
– И в который раз вы убеждаетесь, – заявил Генрици, – что только социализм поможет окончательно решить еврейский вопрос и найти для евреев такое место, что они не будут мешать другим нациям.
– Допустим, – сказал Путешественник, – но сегодня, пока мы живем не при социализме, Россия вынуждена принимать меры по избавлению от еврейской угрозы в доступной современной форме. Понимая это, русское правительство предельно упростило все формальности по отказу евреям в русском подданстве… При этом Гинзбурги и другие агенты «Всемирного израильского союза» могут взять на себя роль вождей народа, которую играл Аарон и другие поклонники золотого тельца, – закончил Путешественник в шутливой форме и этим несколько растопил лед.
После Путешественника выступил я. Хотя идея выступления была обдумана мною давно, я очень волновался, понимая, что должен сказать так, чтобы это вызвало понимание Европы и не предало бы интересы России.
– Господа, – сказал я, – мне кажется, что эта прискорбная ссора между нами, братьями по христианской вере и арийской расе, собравшимися для борьбы с общим еврейским врагом, основана на недоразумении. Миссия России на Востоке – это не захват, а объединение народов в общую семью для любви и братства. Русский народ всегда с терпимостью относился к чужой вере, этим и объясняется успех общерусского дела. В этом главный секрет того, что побежденный уживается с победителем. И не только уживается, но и с каждым днем все сильнее сплачивается в единый организм. Сегодня рядом живут такие антиподы, как татарин и великоросс, кавказец и казак, поляк и малоросс, молдаванин и немец, прибалтиец и азиат, десятки народов, населяющих Россию, которые раньше при первой возможности готовы были пырнуть друг друга. А что если б эти племена существовали самостоятельно? Не проливали бы они кровь, господа, каждую минуту непрерывно и неведомо для чего уничтожая друг друга? Возьмем Малороссию, господа… Малоросс непосредственен и чист. Ни в одном городе нет такой отзывчивой и чистой публики, как в Киеве. Я помню эту публику еще в семидесятых годах, когда дирекция театра вынуждена была вывешивать объявления с просьбой вызывать оперных артистов не больше трех раз, когда энтузиазм и овации принимали действительно невозможные размеры. О спектаклях малороссийских трупп и говорить нечего. Здесь хохлы прямо минуты спокойно высидеть не могут. И надо думать, если в Киеве запрещают играть постоянной труппе малороссов, то это отнюдь не вызвано опасением каких‑нибудь сепаратных тенденций, которые могли бы скрываться в малороссийской драме, а главным образом желанием избежать этого экстаза и напряжения, не обходящегося без инцидентов прискорбного свойства… Возьмем Молдавию… Молдаване любят русских. Русские не пролили ни капли крови, колонизируя эти земли. Возьмем Кавказ… Кавказ – это рай, который имеет смысл, пока им может пользоваться, как теперь, весь мир, а не отдельные племена дикарей… Россия, господа, – семья народов, слившаяся в единый организм под общим национальным знаменем. И только еврей, как гнилостный элемент, мешает этому сплочению… Западная Европа пользовалась для своего культурного роста почвой, подготовленной многовековой цивилизацией. России же пришлось сразу идти скачками, приобретая параллельно новые земли, окраины с полудикими народами и насаждая у них культуру. Весь нынешний век прошел для России в непрерывных завоеваниях и колонизаторской работе. Вы знаете, сколько колонизаторской энергии развернула она только на юге, еще недавно пустынном. А Средняя Азия, а Сибирь… Господа, для каждого из нас еврей – общий враг. Но одновременно он враг в том, что каждому особенно близко. Одни видят в нем вредителя промышленности и торговли, другие – крестьянского труда, третьи – христианской религии. Для меня еврей – главный враг потому, что он мешает сплотить все живущие на наших просторах племена в единое русское мировое государство. Мы знаем, господа, что Западная Европа не без зависти, и очень тревожной зависти, поглядывает на славянский простор. Но вы должны понимать, господа, что ничего бы вы не выиграли, если бы эти пространства завоевала другая культурная нация, например Германия. Именно Россия уже подготовлена долгим историческим прошлым к борьбе с Востоком. Германия, господа, не справилась бы на таком просторе. Россия уже защитила Европу от монголов, теперь, в XIX веке, она защищает Европу от Китая… Человечеству нужен покой и вечный мир, господа. Примирить прогресс с идеями истинной христианской жизни – наша задача. И потому именно антисемиты, которые поставили своей целью воспрепятствовать исповедующим Моисеев закон, враждебный вечному миру, покою, братству между народами, воспрепятствовать, господа, совершить свое преступное дело, именно антисемиты находятся сегодня впереди своих наций на трудном пути ко всеобщему счастью! – Так я кончил.
У каждого человека есть в жизни не то чтобы дни, но даже минуты, которые он может назвать самыми запоминающимися, радостными, которые он, кажется, и на кладбище помнить будет, если существует потусторонний мир. Такими были для меня минуты после того, как я закончил свою речь. Я не хочу показаться нескромным и сравнивать себя с Виктором Иштоци, но я снова после своей речи, как и после чтения его «Манифеста», испытал легкий озноб от сильного нервного возбуждения, подобно ознобу при посещении храма Спасителя. Для того чтоб была понятна сила этого нервного возбуждения, скажу, что я явно увидел в воздухе перед своими глазами бронзовую доску, какую видел в храме, и четкую надпись, выбитую на этой доске, которую, кстати, ранее я тщетно вспоминал в дословной подробности: «Народ русский! Храброе потомство храбрых славян! Ты неоднократно сокрушал зубы устремленных на тебя львов и тигров! Соединитесь все! С крестом в сердце и оружием в руках никакие силы человеческие вас не одолеют».
Лишь когда бурные овации делегатов и публики привели меня в чувство, галлюцинация растаяла в воздухе. Огромной наградой для меня было то, что Виктор Иштоци, этот великий человек, может быть, самый главный враг евреев во всем мире, подошел ко мне и публично пожал руку. Но еще большей для меня наградой было восстановленное единство. Мы все снова почувствовали себя прежде всего антисемитами, а уж потом русскими, венграми, немцами и так далее… С очень умной и деловой заключительной речью выступил Пинкерт. Он сказал:
– Положение пункта первого антиеврейской декларации, представленной форейном крестьян‑антисемитов, не может быть принято конгрессом, так как оно касается исключительно Германии и противоречит интересам других стран, а следовательно, и международному характеру конгресса. Но противоречие это только формальное. Антисемиты в Германии ничего не имеют против принятия как Австро‑Венгрией, так и Россией подобной же меры. Для евреев вообще необходимы ограничения свободы передвижения, которые облегчают последним перенесение их деятельности в страны, где они лично не известны и потому возбуждают менее недоверия, что позволяет им проводить свои гешефты более успешно. Идеал антисемитов в этом отношении – русские законы о неотлучении евреев с места жительства без особого дозволения властей…
Мне казалось, что день, который так бросал нас то в холод, то в жар, на этом счастливом моменте и окончится. Однако одновременно в виде тумана, в виде облака выявлялось какое‑то беспокойство, чудилось, что это день особый, что может случиться еще всякое – и доброе, и недоброе. К прискорбию, это туманное чувство оправдалось.
Усталые от пережитых волнений, мы договорились пойти поужинать в ресторан «Zur Großen Wirtschaft», где по вечерам играла то медная, то инструментальная музыка. Путешественник, правда, отказался, сославшись на некие личные дела, но Надежда Степановна и Павел Яковлевич с радостью согласились, хотя Надежда Степановна прежде пожелала пойти к себе на квартиру переодеться для ресторана поприличнее. Однако, придя в ресторан к назначенному времени, я их там не застал. В ожидании их я с искренним наслаждением послушал Моцарта, Россини, Бетховена… Но время шло, и, зная их аккуратность, я начал волноваться и понял, что случилось нечто необычное. И действительно, отправившись в английскую часть города, где они жили, я застал печальную картину. Оказывается, когда они вернулись с конгресса и Надежда Степановна начала переодеваться, чтоб отправиться в ресторан, принесли телеграмму от Льва Васильевича, брата Марьи Васильевны, о ее кончине. Впрочем, такая телеграмма и такой конец всегда были ожидаемы. Как это ни прискорбно, подобное естественно для чахоточной больной, особенно в той тяжелой форме, которой страдала Марья Васильевна. Это горькая истина, но человек всегда отвергал и будет отвергать горькие истины, когда речь идет о таком друге, каким была для Надежды Степановны Марья Васильевна. Дружба этих двух великих женщин, первых общественных деятельниц русского антисемитизма, для меня всегда будет святой, а их деятельность – примером самоотверженности, не уступающей женам декабристов.
Надежда Степановна, очень бледная, с растрепанными волосами и лихорадочно горящими глазами, лежала на диване прямо в дорогом платье, которое она надела для ресторана, а Павел Яковлевич сидел с ней рядом, держа за руку, и повторял:
– Друг мой, понимаешь, жизнь… Да что поделаешь, Наденька, голубчик мой…
– Ну зачем она поехала в Москву, – повторяла Надежда Степановна, – если бы она воскресла, я бы ее сначала отхлестала, как взбалмошную девчонку, а уж потом расцеловала. Доктора предписали ведь ей безвыездно жить в Ялте… Она всегда была взбалмошной, даже в молодости, когда мы с ней ездили на Волынь, чтоб помочь бедному православному люду, страдающему от евреев… Она после этого сыпным тифом заболела…
– Дорогая Надежда Степановна, – сказал я, – дорогой Павел Яковлевич, я понимаю, нет таких слов, которые бы принесли вам утешение. Да я и не стану вас утешать… Посмотрите в окно. Сейчас вечер. В Große Garten гуляет публика, в «Zur Großen Wirtschaft» играет оркестр. А теперь мысленно унеситесь на Восток. На всем необъятном просторе земли русской народные гуляния в садах. В домах зажглись огоньки, играет музыка, шумит толпа, солдаты лузгают семечки… И каждый из нас бесконечно счастлив, что он русский, что он клеточка этого мирового организма, что он не какой‑нибудь там вольный швейцарский гражданин, для которого за пределами его государства‑уезда связь с людьми слабеет и замыкается мир его гражданской деятельности. Мы счастливы оттого, что, проехав какие‑нибудь сто верст, как здесь в Европе, нам не надо говорить на чужом языке и возиться с таможней. Тот немец на конгрессе хотел упрекнуть нас, назвав русский народ русской кашей… Да, каша, пусть каша, гигантская национальная каша, которая вымешивается ложкой судьбы для того, чтоб люди разных племен быстрее слились в единую братскую семью – Россию. И здесь нам, русским антисемитам‑патриотам, непочатый край работы…
– Спасибо, – сказал мне Павел Яковлевич. – Это вторая ваша речь сегодня по тому же поводу, на ту же тему… И она не менее блестяща.
– Спасибо, – сказала и Надежда Степановна, слабо пожав мне локоть. – Спасибо, дорогой друг.
И признаюсь, я снова испытал тог же легкий озноб от сильного нервного возбуждения, хоть аудитория моя на этот раз состояла из двух человек. Нет, в итоге это был все‑таки счастливый день для русского антисемитизма. А подлинно счастливый день не может обойтись без горечи утрат, чтоб походить во всем на мать свою – жизнь.

XVII

Тем не менее горечь утраты оказала свое воздействие, у Надежды Степановны начался жар, Павел Яковлевич не смог ее оставить, и на заключительном заседании конгресса наша русская делегация была представлена лишь двумя делегатами: мной и Путешественником. Наш конгресс не имел пустых заседаний, как какой‑нибудь конгресс медиков, состоявшийся одновременно с нашим и даже по соседству, правда, не в пивной, а в специально отданном зале, о чем мне рассказал один врач, который, будучи участником конгресса медиков, на нашем конгрессе присутствовал в публике. Каждое заседание нашего конгресса чем‑нибудь выделялось. Последнее заседание выделилось программной речью Ивана Шимони по вопросам будущего государственного устройства.
Иван Шимони, этот талантливый последователь Дюринга и Иштоци, один из радикальнейших членов крайне левой стороны венгерского парламента, был для нас, русских, пожалуй, наиболее приемлемой фигурой как пример политического деятеля. В нем была рациональная логика Генрици, но без избытка прусского высокомерия, и эмоциональный накал Иштоци, но без несколько оторванной от международной жизни внутренней специфики малой мадьярской нации. Надо ведь признать, при всей моей любви к Иштоци, что значительная часть его международных тенденций и даже то, что сам конгресс был созван саксонскими антисемитами во главе с Пинкертом по его инициативе, происходили потому, что малая венгерская нация, как он, Иштоци, считал, не способна сама, без международной помощи справиться со своими евреями, поддержанными международным еврейством. Но у Ивана Шимони этот элемент малой нации отсутствовал. Вот замечательные места его речи:
– Наша современная политика, как бы красива она ни была на бумаге, игнорирует важнейшие условия общественного благоустройства. Она игнорирует потребность человека в дисциплинирующих и ограничивающих его элементах, она игнорирует также и укрепляющее и возвышающее влияние ассоциации. Частный интерес и общее благо ныне почти противоположны или по крайней мере не состоят между собой ни в какой органической связи. Правда, и у атомов есть свои законы, но результаты не оправдали ожидания тех людей, которые, может быть, возбуждаемые лучшими намерениями, провели в жизнь новейшие либеральные учреждения. При нынешнем господствующем индивидуализме победителем в борьбе за существование остается тот, кто является на рынок с большим капиталом и кто ведет эту борьбу дурными, лишенными морали средствами. Дюринг прямо указывал нам, кто именно имеет капитал и при этом обладает качествами, чуждыми арийско‑христианской морали. Это еврей, всем своим существом нацеленный на охоту за деньгами. Таким образом, предположение, будто представительная система способна некоторым образом дистиллировать лучшие элементы общества, оказалось ошибочным. Парламентаризм, господа, есть только пустая форма. По моему мнению, антисемитизм, – и тут Шимони заговорил, делая ударение на каждом слове, – антисемитизм не что иное, как здоровая реакция против капитализма и его плодов, реакция против индивидуализма и его развращающего влияния, реакция против пустого парламентского формализма, главная функция которого состоит в заключении новых займов и во введении новых налогов. Если же евреи и прежде всего евреи служат предметом, на который направлено наше антикапиталистическое и антипарламентское движение, то они вполне это заслужили. В них выступают наружу все дурные черты вышеназванных явлений. Евреи не только защищают их, но отождествляются с ними. Они придают чуждой нам государственной и общественной системе живой смысл, неприятный арийскому глазу. Живые еврейские черты становятся ЖИВЫМИ чертами этой системы. Если вы признаете верным предыдущее положение, то вам должно быть ясно, что еврейский вопрос будет решен только тогда, когда мы будем в состоянии преобразовать радикально существующий порядок вещей…

* * *

Через семьдесят один год после речи Ивана Шимони на Первом международном антисемитском конгрессе наступил год 1953‑й. Начался он для всего мира одинаково, а именно с четверга. Общий четверг и пугал сталинский «несложившийся дух», у которого в отличие от своего двугадового собрата по‑прежнему торчало в непотребном месте из‑под мохнатого паучьего брюха легкое стрекозиное интернациональное крылышко, которое мешало движению к социалитарным идеалам. Поэтому, чтоб рассечь общий четверг и отделить капиталистический четверг от социалистического, было сказано:
«Первое января 1953 год, четверг… Черная ночь фашизма опустилась над Америкой. Прижимаясь к скользким стенам вонючих туннелей подземки, прячутся от полисменов сотни и тысячи обреченных на голод и холод безработных, чтоб потом устроиться на ночлег, постелив вместо тюфяка толстый номер газеты «Нью‑Йорк геральд трибюн»»…
Таким образом, важный акт творения был совершен, тьма отделена от света. Теперь лишь оставалось чистых поместить в социалитарный сталинский свет, а нечистых – в капиталистическую антисталинскую тьму. Мы не будем останавливаться на том, где именно искали нечистых и кого именно нашли. Это общеизвестно. Мы хотим лишь остановиться на одном на первый взгляд странном эпитете, который этим нечистым приклеили. Возможно даже, что все остальные эпитеты, громкие и привычные, заслонили и отдвинули на задний план этот простенький и в чем‑то даже лиричный. И действительно, когда сказано: «Врачи‑убийцы, ставшие извергами рода человеческого, состоявшие наемными агентами иностранных разведок… Большинство участников террористической группы были связаны с международной еврейской буржуазно‑националистической организацией… Вовси заявил на следствии, что он получил директиву об истреблении руководящих советских кадров через известного еврейского буржуазного националиста Михоэлса…» Когда в числе обвиняемых оказались не только «еврейские презренные наймиты, продавшиеся за доллары и стерлинги», но и сами органы государственной безопасности – «органы государственной безопасности не вскрыли вовремя вредительскую террористическую группу среди врачей…» Когда сталинская филология и сталинское языкознание употребляли относительно еврейских врачей грамматические обороты типа: «раздавим, как омерзительную гадину», когда все это звучит и клокочет, трудно запомнить такой патриархальный, в духе старой филологии оборот, как «ж и в ы е л ю д и».
А между тем именно этот оборот, этот эпитет относительно еврейских и прочих врагов употреблялся особенно настойчиво из статьи в статью и стал как бы музыкальным рефреном всей идеологической кампании наподобие тех самых вагнеровских фанфар, подчеркивающих важные моменты творческого акта, о которых писал Энгельс, разбирая творчество г‑на Дюринга. Но «ж и в ы е л ю д и» были не музыкальным рефреном теоретических споров, а скорее звуком полкового оркестра на плацу, где предстоит экзекуция и где сколачивают виселицы. Впервые этот термин появился в основополагающей статье первого дня «радикальных перемен». «Наши скрытые враги составляют ничтожное меньшинство, но эти люди существуют, это – живые люди». «Живые люди» были жирно выделены курсивом. И музыкальный рефрен зазвучал в разных тонах… «О революционой бдительности… Некоторое время назад органами государственной безопасности был арестован матерый троцкист и агент иностранной разведки Гуревич С.Д. Он воспитывался в семье меньшевика‑бундовца (то есть был сыном двупартийного отца). Установив связь с иностранной разведкой, он в течение ряда лет снабжал ее шпионской информацией. Все это результат того, что бдительность была ослаблена и кое‑кто в органах государственной безопасности забыл о том, что наши враги – это живые люди…» Фельетон в провинциальной газете: «Слепота на оба глаза… Многие знали Абрама Лазаревича, но зовут подлинным его именем – аферистом и жуликом… Луч света упал на темное дело афериста, и тогда стало ясно, что существующие среди нас абрамы лазаревичи – это живые люди…» Передовица в центральной газете: «Нельзя забывать, что у нас сохранились пережитки буржуазной идеологии, конкретные носители буржуазных взглядов – живые люди – скрытые наши враги». Ко дню Советской Армии, статья от 22 февраля: «Нельзя забывать, что чем значительней наши успехи, тем коварнее действуют империалисты. При их поддержке орудуют сохранившиеся у нас носители буржуазных взглядов – живые люди…»
Конечно, между разными социалитарными взглядами существует сходство. Но для того чтобы понять сходство, надо прежде всего понять различие. Поэтому на рассматриваемое нами мероприятие в отличие от дрезденского был все‑таки приглашен «непорочный еврей», чем было исполнено давнее желание пастора Толлора, высказанное им еще в 1882 году. Этому «непорочному еврею» Илье Эренбургу было предоставлено слово и были позволены слова, которыми он позднее крайне гордился, учитывая момент, когда они были произнесены. На вручении Сталинской премии он сказал: «Каково бы ни было национальное происхождение того или иного советского человека, он прежде всего патриот своей родины и он подлинный интернационалист, противник национальной и расовой дискриминации, ревнитель братства…»
Это была дань стрекозиному крылышку, части своего биологического строения. Но тут же этот слишком смелый звук был так преобразован, что не осталось никакого сомнения, где именно расовая и национальная дискриминация.
«Пусть теперь читатель сам прочтет, – пишет Энгельс по поводу одного из выступлений Дюринга, – сам прочтет следующее за этими беспомощными увертками жалкое пасквильное рассуждение, где г‑н Дюринг вертится и изворачивается, словно иезуитский поп». Однако передадим опять слово Эренбургу: «Правители Америки не хотят внять голосу разума. Нет такой низости, которой они брезгуют. Они теряют голову, потому что потеряли надежду». Ну и далее, естественно, звучат фанфары, ради которых, собственно, и было позволено «непорочному еврею» подняться на трибуну: «Мне оказана высокая честь – право носить на груди изображение человека, образ которого неизменно живет в сердце всех советских людей, всех миролюбивых людей нашего времени. Когда я говорю об этом большом, зорком и справедливом человеке, я думаю о нашем народе. Друг от друга их не отделить»…
Вот так, Адольф, кусай ногти от своей расовой принципиальности. Кто тебе такое скажет? Колченогий Геббельс так не сформулирует, а ведь нашлись бы и для тебя такие «нравственные евреи».
Никто, разумеется, не требует, чтоб весь идеологический антисемитский оркестр состоял из евреев, хотя музыкантов для него нашлось бы достаточно. Но если в антисемитском оркестре вовсе нет евреев, он звучит слишком примитивно и сухо. Мы, разумеется, не хотим сравнивать Эренбурга с рядовыми солистами, особенно нынешних времен. Эренбург был виртуоз старой кульутры. Характерна сценка в романе «Буря»: еврей‑патриот подвергается антисемитскому оскорблению со стороны несознательного гражданина, требующего, чтобы тот убирался в Израиль. «Я советский гражданин, а он требует, чтобы я ехал в американскую колонию», – отвечает еврей‑патриот. По своему внутреннему содержанию сцена напоминает цитированную выше речь на вручении Сталинской премии 1953 года. Смелая форма лишь подчеркивает угодное властелину содержание. И в угоду общей антисемитской стратегии разрешается даже тактическое бичевание черносотенных частностей.
После того как сами евреи в лице Эренбурга дали показания о своем палаче – «большой, зоркий и справедливый», можно было перейти к их дальнейшим допросам уже в международном масштабе.
«Как был выдан Юлиус Фучик? Выдал его палачам профессиональный предатель Райцин. Председатель суда: расскажите, как вы вступили на вражеский путь? Подсудимый Райцин: на вражеский путь я вступил еще до установления связи с Рудольфом Сланским. С детства я был воспитан в буржуазном и религиозном духе в сионистско‑скаутской организации “Техелег Леван”».
Шаг за шагом суд установил, как сионист‑карьерист пролез в комсомол, партию. Boт он, бывший член ЦК партии Райцин. Угловатый череп и торчащие уши чудовища в грязной шкуре профессионального предателя, ищейки гестапо».
Насчет черепа и ушей вообще хорошо сказано. Это, пожалуй, уже расовый признак.
«Подсудимый Райцин: без колебания я выдал гестапо Ю. Фучика и его соратников из редакции “Руде право”».
Как тут не сказать словами бравого солдата Швейка: «Осмелюсь доложить, господин штабной врач, дальше язык не высовывается».
В данном случае имеется в виду протокольный язык военно‑юридического аппарата. По этому поводу все тот же Ярослав Гашек замечает: «Военно‑юридический аппарат был великолепен. Такой судебный аппарат есть у каждого государства, стоящего перед общим политическим, экономическим и моральным крахом».
Однако пора от заграничных дел возвращаться к отечественным… «Свора взбесившихся псов из Тель‑Авива омерзительна и гнусна в своей жажде крови!» «Все честные люди на земле проклинают сионистских извергов, шпионов, убийц». Выступает «конный марксист» Буденный: «Дело группы врачей‑убийц должно напомнить нам об укреплении нашей обороны. Эти гады – живые люди – стараются ужалить нас как можно больнее». Первого марта – постановление ЦК КПСС о международном женском дне. Потом – «Кровоизлияние в мозг, паралич правой ноги и правой руки с потерей сознания и речи. Температура 38,2°». В тот же день напечатана и статья о ходе зимовки скота в колхозах…
Почему же наряду с привычной политической матерщиной в данной кампании назойливо повторялась формулировка – ж и в ы е л ю д и? Именно эта безобидная, вполне цензурная формулировка свидетельствовала о крайности и серьезности намерений, о радикальном «преобразовании существующего порядка вещей», как выразился еще в 1882 году Иван Шимони, ибо, по его же словам, «еврейский вопрос будет решен только тогда».
Мы, однако, уже с вами знаем: решение еврейского вопроса является для философов действительности не конечной целью, а отправной точкой. Ж и в ы е л ю д и – это формулировка, направленная не против идеологических противников, будь то коммунисты, троцкисты, монархисты… Это расовая формулировка, она направлена против целой группы населения, которая живет. И то, что эта группа населения ж и в е т, – ее главное преступление… Ж и в ы е л ю д и – формулировка, понятная тем практикам, которые стирают грань между жизнью и смертью.
Мы никогда не поймем до конца характер преступления, если будем опираться лишь на дурные качества преступников. Они, с одной стороны, делают преступника однозначным, а с другой стороны, позволяют обвинить нас в однозначности. Наоборот, чтоб понять всю глубину преступления, надо пользоваться тем, что преступник и его приверженцы ставят себе в заслугу. То же и с преступными режимами. Патология гитлеровского и сталинского режима очевидна, но существуют они не благодаря своей патологии, а благодаря обратной стороне ее – бытовой тесной связи с широкими обывательскими массами, являющимися хранителями и носителями национального характера, уходящего в глубины национальной истории.
Жизнеспособность гитлеровского и сталинского Антимира можно объяснить тем, что в антигитлеровском и антисталинском и вообще в антипреступном мире каждое преступное деяние имеет свое благопристойное психологическое отражение. Например, врачи отрицают убийц, но между теми и другими существует психологическая связь. Переход от живых людей к мертвым людям является профессиональным бытом. Бараки концлагерей в преступном Антимире наиболее близки больничным палатам, а надзиратели, идущие на дежурство, напоминают врачей… Но ведь это только наиболее наглядный пример. Задолго до того, как любое политическое ли, уголовное ли, единоличное ли, массовое ли преступление совершено, человек своим благопристойным, лишенным всякой патологии, обыденным семейным бытом уже подготовлен к психологическому восприятию этого преступления. И если этот или иной человек по поводу того или иного преступления заявляет: оно не укладывается у меня в голове, то это лишь значит, что данное преступление было совершено неумело, то есть без профессионального идеологического прикрытия.
Вот отрывки воспоминаний очевидца казни убийц царя Александра II в 1881 году. Судя но характеристикам, которые этот очевидец дает жертвам, он их враг и ярый сторонник убитого царя.
«Рысаков – лицо человека, превращенного в зверя. Михайлов – лицо идиота. Перовская – дергаются губы. Говорят, по дороге смеялась. Лоб у нее широкий, но не умный. На виселичном помосте пять священников. Все мужчины целуют крест. Особенно Желябов крепко целует крест. Только Перовская отказывается целовать. Барабан… Сохнут губы… Страшные минуты… Но вот перед казнью на всех надели белые мешки… С тех пор это не ж и в ы е л ю д и (разрядка наша), странные фигуры, не человеки… Жалости, о которой пишут философы, больше нет… У Перовской подкашиваются колени. Она полужива, и труп ее скоро повисает безжизненно. У Рысакова сильные конвульсии. Доктор просит поправить петли у Желябова и Рысакова. Вдруг замечаешь сапоги повешенных и серое платье Перовской… Опять становится страшно. Понимаешь, что висят не белые мешки, а люди…»
Из этого характерного отрывка мы видим, что белые мешки, надеваемые перед казнью на повешенных, в какой‑то степени тоже являются формой идеологического прикрытия, а именно – обесчеловечить жертву в глазах других людей. Отделить их судьбу от судьбы других людей и объяснить другим ж и в ы м л ю д я м, что судьба этих ж и в ы х л ю д е й вас постичь не может. Но идеологическое прикрытие с помощью белых мешков явно недостаточно. Гораздо больших успехов достигает религиозная, политическая и идеологическая травля, особенно если она ведется в течение многих веков, как это имеет место, в частности, с евреями, а то, что евреи – ж и в ы е л ю д и со всеми свойствами, в том числе и дурными, облегчало эту травлю. Сперва, в глухое время темного Средневековья, антисемитскую травлю начали христианские проповедники, вписав уроки ненависти к «врагам Христа» на белый лист народного сознания. А то, что написано пером, не вырубишь топором, даже если этого хочет сам писавший. Затем политические идеологи придали народному антисемитскому суеверию социально‑общественный смысл. И наконец, в новое время национальные философы действительности превратили антисемитизм в науку, не отменив, однако, и его народного суеверного начала. Все это дало возможность идеологически прикрыть, приспособить множество неевреев – ж и в ы х л ю д е й, которые психологически, бытом своим давно подготовлены к восприятию преступления вообще, – приспособить к любому политическому, уголовному ли, единичному ли, массовому ли преступлению против евреев – ж и в ы х л ю д е й, отделенных от них веками этой травли. Благодаря евреям – козлам отпущения – политическое преступление приобрело легальность. А такое положение необходимо тем политическим режимам и тем общественно‑народным силам, которые видят в легализации преступления способ достижения личных благ – от удовлетворения властолюбия тиранов до удовлетворения жадности и зависти черни. Главным же инструментом бытовой легализации преступления, то есть беззакония, является антипарламентское феодально‑крепостническое государство вообще и социалитарное государство как его современная форма.

XVIII

«Относительно государственного строя будущего, – пишет Энгельс, – обстоятельные предписания дает дюринговский “Курс философии”… Основы дюринговского государства будущего образует “суверенитет индивида”». «Чего же нам большего желать? – восклицает Энгельс, – г‑н Дюринг принадлежит к такому государству, в котором – и Энгельс цитирует Фридриха II, – в котором «всякий может спасаться на свой манер»». В примечании по этому поводу сказано: «Выражение из резолюции прусского короля Фридриха II от 22 июля 1740 года на запрос министра Бранта и президента консистории Рейхенбаха относительно допустимости того, чтоб в протестантском государстве существовали католические школы».
«Что желательно нам, – пишет Энгельс, – это, впрочем, в данном случае безразлично. Речь идет о том, что желательно г‑ну Дюрингу. А между ним и Фридрихом II существует то различие, что в дюринговском государстве будущего отнюдь не всякий может спасаться на свой манер. В конституции этого государства будущего значится: «Отдельная личность а б с о л ю т н ы м о б р а з о м (подчеркнуто Энгельсом ) подчинена государственному п р и н у ж д е н и ю (подчеркнуто Энгельсом ), но это принуждение находит себе оправдание лишь постольку, поскольку оно «действительно служит естественной справедливости»».
Ну кто будет определять, что именно «действительно служит естественной справедливости», мы уже вместе с Энгельсом и благодаря ему поняли. Сам г‑н Дюринг и прочие философы действительности всех времен и народов. Будем, однако, читать дальше эту важную статью конституции социалитарного государства будущего, написанную в 1876 году:
«Для этой цели (то есть для подчинения «суверенного индивида» будущего абсолютным образом государственному принуждению) – для этой цели будет существовать «законодательство и судебная власть», которые, однако, «должны оставаться в руках всего коллектива», а затем – оборонительный союз, проявляющийся в «совместной службе в рядах войска или в составе какого‑нибудь исполнительного органа, предназначенного для обеспечения внутренней безопасности»». Эта статья конституции будущего социалитата имеет дополнительное разъяснение: «м а л е й ш а я о ш и б к а (подчеркнуто Энгельсом ) в понимании роли коллективной воли повела бы к у н и ч т о ж е н и ю (подчеркнуто Энгельсом ) суверенитета индивида, а этот суверенитет и есть именно то, что служит единственной основой для выведения действительных прав».
«Г‑н Дюринг, – замечает по поводу этого разъяснения Энгельс, – издевается над своей публикой, обращается с ней именно так, как она того заслуживает. Он мог бы быть даже еще бесцеремоннее: студиозы, слушающие курс философии действительности, наверное, не заметили бы этого». Добавим, не всегда это замечает и гораздо более широкая аудитория, чем берлинские студиозы. А если и замечает, то и это г‑ном Дюрингом предусмотрено. В социалитате «будет существовать, – пишет Энгельс, – и армия, и полиция, и жандармы. Г‑н Дюринг уже не раз показал себя бравым пруссаком; здесь же он доказывает, что имеет полное право быть поставленным рядом с тем образцовым пруссаком, который, по словам блаженной памяти министра фон Рохова, “носит своего жандарма в груди”». О Рохове (возможно, о самом министре, а возможно, однофамильце, в конце концов, не в этом суть) Энгельс пишет, правда, в разделе о политической экономии, но вполне уместно процитировать это именно здесь: «Прошло примерно сто лет, как в Лейпциге появилась книга, выдержавшая к началу нашего века более тридцати изданий; она распространялась в городе и деревне властями, проповедниками и филантропами всякого рода и повсюду рекомендовалась народным школам в качестве книги для чтения. Книга эта называлась «Друг детей» Рохова. Она имела целью давать наставления юным отпрыскам крестьян и ремесленников относительно их жизненного призвания, их обязанностей по отношению к начальникам, общественным и государственным, и в то же время внушать им благодетельное довольство своим земным жребием – черным хлебом и картофелем, барщиной, низкой заработной платой, отеческими розгами и тому подобными прелестями, и все это с помощью распространенного тогда просветительства… Те самые общие места, которые старый Рохов считал достаточными для саксонских ребятишек, г‑н Дюринг преподносит нам как нечто абсолютно фундаментальное». Таков вывод Энгельса. Разъяснения г‑на Дюринга к его конституции социалитарного государства будущего лишний раз подтверждают этот вывод Энгельса. Например: «Справедливость или несправедливость, которую он (суверенный индивид), смотря по обстоятельствам, встретит со стороны свободного общества, никогда не может быть хуже того, что принесло бы с собой также и естественное состояние». Так пишет Дюринг. Энгельс замечает иронически: «Жандармерия будущего не так опасна, как нынешние держиморды. Что бы она ни учиняла над суверенным индивидом, у последнего всегда будет утешение». Ну прежде всего, суверенный индивид Дюринга должен утешиться тем, что он живет не в условиях буржуазного парламентаризма. Ибо, по словам последователя Дюринга венгерского антисемита Ивана Шимони, «антисемитизм есть здоровая реакция против пустого парламентского формализма». Конечно, парламентаризм обладает целым рядом дурных свойств и недостатков. И конечно же, он не может обеспечить «суверенному индивиду» полного равенства. Полное равенство «суверенному индивиду» может обеспечить только диктатура. «Перед диктатором, – пишет Энгельс, – все действительно равны. А именно равны нулю».
Но где же взять такого нового социалитарного «суверенного индивида», который бы, отвергая «пустой парламентский формализм», стремился бы к полному социалитарному равенству под контролем «коллективной воли», обладая при этом в международном масштабе мировоззрением саксонских ребятишек? Но опять же Дюринг не так прост, как кажется Энгельсу. Он понимает, что невозможно построить социалитарное государство, не построив социалитарной семьи, в которой и происходит создание социалитарного «суверенного идивида». Покуда шла речь о социалитарном государстве будущего, Энгельс писал: «Это «солидное и критическое царство мысли» ужасно похоже на различные небесные царствия, где верующий всегда встречает вновь в преображенном виде все то, что услаждало его земную жизнь…» Но когда мы вступили в область «социалитарной семьи», то Энгельс вынужден заявить: «В самом деле мы здесь находимся уже не в царстве социалитата, а скорей в царстве «Волшебной флейты»… Какой ход вещей открывает здесь г‑н Дюринг?»
«Ввиду важности размножения для укрепления, искоренения и смешения качеств и даже для творческого их развития надо искать последние корни человечного или бесчеловечного в значительной мере в половом общении и подборе и сверх того еще в заботе об обеспечении или предупреждении определенного результата рождений… Уроды истреблялись, правда, во все времена и при всяком правовом строе, но лестница, ведущая от нормального к уродству, связанному с потерей человеческого образа, имеет много ступеней… Если принимаются меры против появления на свет человека, который оказался бы только плохим созданием, то это, очевидно, приносит только пользу».
Пользу, безусловно, принесло бы. В такой семье никогда не создашь вышеупомянутого Райцина, у которого, по мнению чешских философов действительности, «угловатый череп и торчащие уши чудовища». Да и вообще можно было бы сильно сэкономить на душегубках и концлагерях, если взять под контроль половое размножение. Именно, под контроль г‑на Дюринга и прочих подобных господ. Половым размножением г‑н Дюринг, как и полагается расовому социалисту, занимается много и, чтоб придать этому вопросу особый серьезный смысл, именует его «половой композицией». Еще в разделе «Философия», полемизируя с Дарвином, «половой композитор» Дюринг усматривает большую поверхностность в этих вопросах знаменитого английского натуралиста. Сам же г‑н Дюринг глубокомысленно утверждает: «Если бы во внутреннем схематизме полового размножения удалось отыскать какой‑либо принцип самостоятельного изменения, то эта идея стала бы совершенно рациональной, ибо вполне естественна мысль объединить принцип всеобщего генезиса с принципом полового размножения в одно целое и рассматривать с высшей точки зрения так называемое самозарождение не как абсолютную противоположность воспроизведения, а именно как зарождение». Тут уж даже у насмешника Энгельса не выдерживают нервы: «И человек, который способен был сочинить подобную галиматью, не стесняется упрекать Гегеля за его “жаргон”!»
Судя но этому выражению, чувствуется, что Энгельс по‑прежнему ведет с Дюрингом в значительной степени литературный спор о стиле, о научных терминах, о неясности и невежестве изложения, забывая, что в подобных теориях важна идея, а не содержание, то есть путь к этой идее. К тому же Энгельс либо не замечает, либо придает несерьезное значение следующему факту: если к социалитарному государству Дюринг подбирается с тыла – именно со стороны социалитарной семьи, то и к социалитарной семье он подбирается с тыла, именно со стороны своего, уже рассмотренного нами социалитарного искусства. «Греческое искусство, в идеализированной форме изображающее человека в мраморе, не в силах будет сохранить прежнее историческое значение, когда люди возьмутся за менее художественную, и поэтому гораздо более важную для жизненной судьбы миллионов, задачу – усовершенствовать созидание человека из плоти и крови. Этот род искусства не является просто работой над камнем, и его эстетика состоит не в созерцании мертвых форм».
«Что при вступлении в брак, – пишет Энгельс, – дело идет не о простом искусстве работы над камнем и не о созерцании мертвых форм, это он («суверенный индивид») знал и без г‑на Дюринга. Но как приступить к делу? Как завоевать сердце девушки, а вместе с ним и ее тело? Речь ведь идет прежде всего, – иронизирует Энгельс, – о том, чтоб сбросить с себя дикость и тупость, господствующие в области полового общения и подбора, и принять во внимание право вновь рождающегося мира на возможно лучшую композицию – усовершенствовать созидание человека из плоти и крови, стать, так сказать, Фидием по этой части».
Действительно, – повторим мы вслед за Энгельсом, – как приступить к делу? Но поскольку в вопросах «половой композиции» речь идет об искусстве, а принцип социалитарного, свободного от евреев реализма нам уже известен из доклада идеолога‑антисемита Ивана Шимони, то мы, пожалуй, согласимся с предположением Энгельса: «Может быть, г‑н Дюринг уже имеет «схематически перед глазами» руководство к этому искусству вроде, например, тех, образцы которых – в запечатанных конвертах – циркулируют теперь в немецкой книжной торговле». Добавим лишь, что именно по этим образцам антиеврейского социалитарного реализма проводилась «половая композиция» в государственных борделях III райха для выведения чистокровной арийской породы с кольцом в орлином носу. Именно с высоты своей «половой композиции» Дюринг и бросает социалистический упрек современному ему «оевреившемуся парламентарному обществу»: «В обществе, основанном на угнетении и продаже человека человеком, проституция признается само собой разумеющимся дополнением к принудительному браку, созданным в пользу мужчин, и то обстоятельство, что ничего подобного не может существовать для женщин, представляет собой весьма понятный, но в то же время чрезвычайно многозначительный факт». Иными словами, в буржуазном обществе женщина может быть только содержанкой у мужчины, но не может сама содержать мужчину.
«Ни за что на свете, – заявляет Энгельс, – я бы не согласился на такую благодарность, которая выпадет на долю г‑на Дюринга со стороны женщин за этот комплимент. Кроме того, разве г‑ну Дюрингу совершенно неизвестен не столь уж редкий теперь вид дохода – стипендии от женщин их любовникам, Schürzenstipendien. Ведь г‑н Дюринг сам был когда‑то референдарием (референдарий – докладчик. В Германии низший чиновник – преимущественно юрист. Должность референдария часто не оплачивалась). Итак, референдарием. И живет он в Берлине, где уже в мои времена, то есть 36 лет тому назад, Referendarius, – чтобы не говорить о лейтенантах, – довольно часто рифмовался с Schürzenstipendiarius!»
Однако мы, посмеявшись вместе с Энгельсом, чтобы быть совершенно объективными и всесторонними, коснемся также и представлений Дюринга о любви в социалитате: «При наличии более высоких, истинно человеческих побудительных мотивов для благотворных половых связей… человечески облагороженная форма полового возбуждения, высшая ступень которого проявляется в виде страстной любви, представляет в своей двухсторонности наилучшую гарантию благополучного, также и по своим плодам, супружества».
Но можно ли не согласиться с Энгельсом, когда он пишет: «Как видит читатель, пошлейшие пошлости почтенного Рохова празднуют в книге г‑на Дюринга свой столетний юбилей и преподносятся вдобавок в качестве «более глубокого основоположения» единственной истинно критической и научной «социалитарной системы»». Добавим лишь, что пошлейшие пошлости самого г‑на Дюринга празднуют свой юбилей во многих книгах и прочих словесных творениях XX века.
Подведем итог представлениям Дюринга об отвергающем «пустой парламентский формализм» социалитарном государстве будущего и о ячейке этого государства – социалитарной семье. Основой семьи является такая «половая композиция», которая бы создала «суверенного индивида» для его «абсолютного подчинения государственному принуждению», что «служит единственной основой для выведения действительных прав». Но кроме «половой композиции» важную роль играет и «социалитарное воспитание», которое мы уже ранее рассматривали и которое основывается как на «социалитарном образовании», так и на «социалитарном искусстве». Такое воспитание может в ряде случаев даже исправить недостатки «половой композиции».
Теперь, когда все это понятно со слов самого Дюринга, можно вернуться в зал первого международного антисемитского конгресса, где последователь Дюринга Иван Шимони излагает свои взгляды на язвы современного «оевреившегося парламентаризма».

* * *

«Конец своей замечательной речи Шимони посвятил развитию своего плана реформы, или, лучше сказать, общественного новоустройства, в котором получили развитие мысли Евгения Дюринга о социальном государстве, отвергающем нынешний порядок вещей, обесцененных либерализмом с помощью еврейства. И приверженцы старого, христианского строя, и приверженцы нового, социалистического строя при всех их разногласиях, проявившихся на конгрессе, понимают, что их соединяет вражда к ныне господствующему либерально‑капиталистическому и, можно сказать, оевреившемуся государству и обществу. Поэтому Шимони закончил свою речь прекрасными словами:
– Антисемитизм – это борьба прошедшего и будущего с настоящим, борьба традиций и идеала против действительности… Приверженцы настоящего – либералы, которых в этом отношении правильней назвать консерваторами, так как они желают сохранить существующее, видят уже опасность, грозящую им в этом нападении на евреев… После долгого, мертвого молчания (Todtschweigen) они разразились об антисемитическом движении потоками брани, обвинений и доносов. Антисемитизм сбросил свою личину – говорят одни. Мы знаем, с кем имеем дело, – это новый и крайний вид социальной революции. Это возвращение к средневековому фанатизму, невежеству, брутальности – восклицают другие. Движение не имеет никакого оправдания, ни объяснения – утверждают третьи… У нас в Венгрии бывший христианский венгерский писатель, а ныне оевреившийся либерал Делл‑Адами в своем письме в редакцию газеты пишет: «Положение евреев между нами солидарно со всеми приобретениями нашего современного государственного и общественного устройства и нашей цивилизации. Оно не может быть тронуто, не затронув основания целого здания, которое нам дорого как наше общественное и культурное достояние…» Красноречивое признание, господа… Именно для того, чтоб обсудить план, как разрушить этот антихристанский, еврейско‑капиталистический фундамент и заложить наш, арийский, социалистический, мы и собрались на наш первый международный антисемитический конгресс в Дрездене.
После заключительной речи Шимони конгресс приступил к организационным вопросам. Был избран Постоянный комитет во главе с Пинкертом. Я был избран в состав комитета от русских антисемитов. Органом конгресса и целого движения избрана дрезденская газета Deutsche Reform . Главным же агентом Постоянного комитета избран без голосования господин Шмайтцнер, издатель «Международного месячного издания» (Internationale Monatsschrift) в Хемнице (Саксония). Постоянный комитет обязан напечатать все резолюции конгресса и разослать их всем европейским правительствам, парламентам и главным органам печати. На этом конгресс разошелся, поручив Постоянному комитету дальнейшее руководство антисемитическим движением и приготовление к созыву второго конгресса.
От себя хочу лишь добавить несколько слов. Несмотря на полемику внутри антисемитического движения, дворянско‑аристократические элементы, с одной стороны, и народно‑демократические – с другой, начинают понимать необходимость единства, и в этом, безусловно, поможет многочисленнейший в большинстве государств и важнейший повсюду класс крестьянства, который все более становится под социалистические знамена организованного антисемитизма. По еврейскому вопросу, как и вообще по социально‑экономическому, происходит ныне новая группировка партий, которая еще находится в самом зачатке, но которой можно предсказать великую будущность. Может, на втором международном антисемитическом конгрессе, который должен состояться в марте 1883 года, мы увидим черты этой будущности более зримо».
Этими словами оканчиваются записки русского социалиста‑антисемита.

Заключение

Мы не знаем, состоялся ли в марте 1883 года второй международный конгресс антисемитов. Да и в этом ли дело?.. Крайний радикал всегда движется вперед в прошлое… Сначала от Энгельса к Дюрингу, потом от Дюринга к средневековым монахам‑инквизиторам.
Энгельс оканчивает свою книгу так: «Да будет нам позволено в примирительно‑веселом духе распроститься с нашей темой, которая сплошь и рядом должна была казаться сухой и скучной. Пока нам приходилось разбирать отдельные вопросы, наш приговор был связан с объективными неоспоримыми фактами; в соответствии с этими фактами приговор довольно часто по необходимости был резким и даже жестоким… Теперь мы можем позволить себе объяснить многие, непонятные иначе, научные заблуждения и самомнения автора его личными качествами и резюмировать свое общее суждение о г‑не Дюринге словами: невменяемость как результат мании величия».
Нам понятно, почему Энгельс в конце резко меняет мантию прокурора на мантию адвоката. Мы уже говорили вначале, что Энгельс стремится так высечь Дюринга, чтоб при этом не пострадал их общий социалистический фундамент. Поэтому он объявляет Дюринга невменяемым. Мания величия, однако, ведь свойственна не только сумасшедшим, но и тем, кто внутренне обижен на небо за факт своего рождения в неудачном месте и от неудачных родителей. В конце концов, каждый лицедей в момент сценического акта может удовлетворить свою манию величия. Разница между политическим лицедеем и клиническим сумасшедшим при удовлетворении своей мании величия состоит в том, что первому необходимо умение, то есть идеология и опыт функционера. Но если по сути разница между ними велика, то методы их схожи, то есть чем более бессознательны методы радикального политического лицедея, чем более напоминают они действия сумасшедшего, тем больше шансов на успех, собственно, как и в актерской игре. Надо, однако, для всеобщего успеха подготовить не только политических актеров, но и их публику, в которую необходимо вселить элемент лицедейства.
«Превратить немецкий народ в народ артистов» – так на рубеже XIX и XX веков заявил немецкий философ‑неоромантик Юлиус Лангбен. А никто более усердно не учился у немцев политическим идеям и социалистической философии, чем русские. Вместе с учителем ученик прошел все этапы, естественно отставая от учителя на период, необходимый для усвоения. И это отставание, а иногда и дурное заучивание давало русскому варианту философии вообще и социалистической философии в частности своеобразие, которое иногда даже учителя поражало. Таким образом, мы видим интересное явление XX века – Запад, в особенности Германия, принимал часто свои собственные, но неудачно заученные и превратно понятые идеи как новейшие политические открытия, пришедшие с Востока. Таков русский социализм, воспринятый Западом. Социализм, опирающийся на феодальные, антибиблейские средневековые привилегии. Ибо, чтоб установить равенство между разными, нужны привилегии для того, кто менее умел и более обделен. Привилегии же имеют свои внутренние законы, устанавливающие новое неравенство, в котором господствуют неумелые и обделенные. Библейское начало всегда опиралось на индивидуализм, который, возможно, и неприятен большинству, стремящемуся жить коллективно, однако есть единственный плодотворный способ бытия.
Антисемиты правы в том, что они собрались на свой конгресс под социалистическими знаменами. Какой бы вклад ни внесли евреи в развитие социализма, какое бы арифметическое их количество ни примыкало к этому движению, евреи‑социалисты есть все же блудные дети своего библейского сознания, основанного на капиталистическом равенстве возможностей и на индивидуализме. Ибо социализм есть современная форма не изжитых еще коллективных феодальных отношений, существующих наряду с капиталистическими, основанными на индивидуализме. И в этом смысле он плодотворен, смягчая трения между обоими началами человеческой общности, ибо в современности всегда необходимы элементы прошлого. Иное дело, когда социализм пытается придать капиталистической экономике посредством насилия феодальные черты. История доказала, во‑первых: такое развитие неизбежно связано с антисемитизмом. Во‑вторых: всякая попытка тех или иных евреев сожительствовать с антисемитами рано или поздно плохо кончается для развратников, ибо невозможен умеренный антисемитизм «с человеческим лицом». В‑третьих: всякий современный антисемитизм неизбежно связан с социализмом. Иные формы антисемитизма навсегда ушли в прошлое. И если где‑то возникает антисемитизм религиозный, правомонархический и т.д., то он неизбежно либо вырождается, либо приходит к социализму.
Давайте подведем общий итог. Что несет социалистический антисемитизм неевреям? Что он несет евреям, понятно.
В промышленности, в финансах, торговле – насилие над экономикой, талоны вместо денег и деньги, имеющие ценность талонов, хозяйственная коммуна по типу Дюринга, члены которой настолько опустились, что радуются своему собственному порабощению. В сельском хозяйстве – коллективные латифундии, заимствовавшие свои дурные качества у неэкономичных помещичьих хозяйств, испокон веков разорявших землю, но служивших целям политического насилия сословия дворян‑помещиков над землей и государством. В образовании – философия действительности как основа всех знаний. В периодической печати – цензура философов действительности. В искусстве – засилье социалитарных идей г‑на Дюринга, исключающих «мистицизм Гете». В государственном и общественном устройстве – вместо «парламентского формализма» подчинение «суверенного индивида» государственному принуждению. Таким образом, ясно, что политико‑экономические уродства, сопровождающие радикальный социализм в его повседневной деятельности, не есть ошибки, а есть воплощение издавна существующей теории, имеющей с марксизмом общие корни и находящейся с ним в постоянной полемической борьбе, показывающей как различие, так и сходство этих двух теорий. И дело не в том, чтоб практики от социализма были сторонниками г‑на Дюринга. Можно быть дюрингианцем, не читая Дюринга, так же как можно быть христианином, не читая Христа.
В конце раздела о социализме Энгельс пишет, высмеивая социалистические построения Дюринга: «Но как бы гордо ни выступал наш Дон Кихот на своем благородном Росинанте, сопровождаемый верным Санчо Пансой, в поход для завоевания шлема Мамбрина, мы все‑таки сильно опасаемся, что домой он не привезет ничего, кроме тазика для бритья».
Когда‑то Ленин очень смеялся по поводу ребячьих фантазий Герберта Уэллса, невзлюбившего бороду Маркса. Но он, очевидно, не обратил внимания на эту фразу Энгельса в «Анти‑Дюринге». Впрочем, и сам Энгельс произнес ее в совершенно ином смысле, но так бывает, что ироническая шутка становится пророческим предсказанием. Дюринг действительно привез из своего похода в теорию социализма тот самый тазик для бритья, в котором практический социализм сбрил с себя все бороды социалистических пророков – и Маркса, и самого Энгельса, и даже бородку Ленина, оставив на своем лице лишь густые усы осетинского сапожника и маленькие усики австрийского официанта. Как же нам теперь быть с пророчествами Дюринга, сказанными не в шутку, а всерьез? Мы ведь ни на секунду не собираемся оспаривать данные Энгельсом характеристики образования и умственных способностей Дюринга. Дело, конечно, не в том, что Дюринг обладал пророческим даром предсказывать будущее. Дело в том, что он сам в 1876 году был частью этого будущего.
На этом, собственно, можно было бы поставить точку. Тема исчерпана. Есть, однако, еще один важный аспект этой темы, о котором нельзя не сказать. Так давно антисемит и еврей идут рядом друг с другом, что они невольно оказывают друг на друга психологическое воздействие, создавая чувство гонимости у антисемитов и чувство внутренней неполноценности у евреев. Поскольку евреи веками лишены были национальной жизни, первыми, кого они встречали за стенами своей обособленности и встречали чаще, чем других, были антисемиты. И, повторяем, они многому учились друг у друга. Антисемитам часто казалось, что они козлы отпущения, что их травят, гонят, мучают, преследуют. А евреи невзлюбили себя той любовью, которую они унаследовали от врагов своих. Поэтому, когда с конца XIX века начало разыгрываться в истории социалистическо‑капиталистическое противоборство, и те и другие, то есть евреи и антисемиты, сыграли в этой драме наиболее заметную роль, принеся туда евреи – свою национальную психологию отказа от себя, а антисемиты свою кастовую психологию гонимых. В результате евреи в большинстве своем направили лучшие свои силы и лучшие таланты вне своих интересов, главным образом в диаметральный им антикапиталистический социализм. И поскольку это соединилось с национальной библейской особенностью находить себя не в коллективизме, а в индивидуализме, то они заняли в социализме ведущие места, увенчав свои усилия вне себя такой фигурой, как Карл Маркс. Видное место занимали евреи и в русской революции. Ленин пишет: «Еврейство являлось самой революционной средой в пределах черты оседлости. Оно поставляло главные кадры революционеров и несло семена социализма в более отсталые русские массы». Все это дало повод антибольшевистским, главным образом старым феодальным дворянско‑черносотенным силам соединить большевизм с еврейством. Но вот что пишет Герберт Уэллс в своей книге «Россия во мгле»: «Молодые люди составляют движущую силу большевизма. Многие из них евреи. Но они борются не за интересы еврейства, а за новый мир. Большевики отнюдь не намерены продолжать традиции иудаизма. Они арестовали большую часть сионистских лидеров и запретили преподавание древнееврейского языка как «реакционного»». Слово «реакционный» Уэллс берет в кавычки. Он пишет, правда, в другом месте, что запрет иврита не одобряет, но в целом верно подчеркивает нееврейский характер еврейских большевиков. Евреи выдвинулись в лидеры и других движений. Главным ученым авторитетом прусских феодалов был крещеный еврей Шталь. Но все это разношерстное еврейское движение носило явно антиеврейский характер. Ну а антисемиты? Заимствовав у своих врагов‑евреев гонимость, они организовались в тесные боевые группы по национальным признакам, но соблюдая общую антисемитскую кастовость и международные связи. Заимствованная у евреев гонимость и присущий христианам коллективизм дали свои результаты. В одном из советских очерков начала 20‑х годов описан характерный случай: в день смерти Ленина дворник постучал в дверь бывшего дворянина, ныне совслужащего, и радостным шепотом сообщил: «Умер жидовский царь Ленин». Таковы были внутренние связи в антисемитском гетто. Дети дворников и дворян, вступив между собой в брак, составили то ведущее сталинское политическое сословие, которое быстро вытеснило из практического социализма тех антиеврейских евреев, о которых писал Уэллс, оставив лишь кое‑кого из них на периферии социализма. Вот каковы последствия этого многовекового еврейско‑антисемитского психологического сожительства. И нужны не годы, а века, чтоб эти последствия ликвидировать.
Но так обстоит дело лишь в социологии и истории, сохранившей по сей день черты первобытного магизма, эмблематизма, недифференцированных способностей, ритуала, удлиненной руки – палки, усиленной каменным топором. В антиисторичной природе, где господствует библейская биологическая стихия, где сами материальные явления располагают не к коллективной, а к индивидуальной психологии для духовного восприятия солнца, весны, торжественной телесности и вечерних настроений, еврейская природная психология, определенным образом сложившаяся, выражает общечеловеческие, общенациональные черты.
Гете отнес еврейство к таинственным явлениям человеческого бытия. Еврейство – таинственная сказка христианского мира, которой он испокон веков пугал сам себя, словно видя в ней намеки на свою собственную судьбу. А нет ничего страшней для человека и человеческой психологии, чем свое начало, истоки, мрак Рождества, в котором мрак Исчезновения. От внутреннего испуга облекает человек мрак Рождества в радостные краски.
Вот как описывает Гете в автобиографическом романе «Поэзия и правда» свои детские и юношеские встречи с еврейством:
«К числу таинственных явлений, угнетавших мальчика, а позднее и юношу, в первую очередь относился еврейский квартал, обычно называемый еврейским закоулком, так как он состоял едва ли не из одной улицы, втиснутой, как в клетку, в малое пространство меж городской стеной и оврагом. Теснота, грязь, давка, акцент неблагозвучного языка – все это вместе производило тягостное впечатление, когда нам мимоходом случалось заглянуть в него через ворота. Долгое время я не отваживался один зайти туда, а однажды зайдя, не спешил вновь туда наведаться, после того как мне удалось спастись от назойливых торгашей, обступивших меня с предложением что‑то купить или продать. При этом в юном воображении проносились старые сказки о жестокости евреев к христианским детям, отвратительные картины каковых были запечатлены на страницах Готфридовой хроники. И хотя в новейшее время мнение о евреях переменилось к лучшему, но картину, клеймящую их стыдом и позором, все еще можно было разглядеть на стене Мостовой башни, и она тем более оскорбляла достоинство этого народа, что была заказана в свое время не каким‑либо частным лицом, а общественным учреждением… И все же евреи оставались предпочтенным народом Божьим и, невзирая ни на что, жили среди нас олицетворенным напоминанием о древнейших временах».
Будь Гете менее знаменит, Шимони и Бегун за последнюю фразу зачислили бы его в разряд «оевреившихся» и «осионистившихся». Однако устами Дюринга они все ж могут сказать об этой «личной причуде», что «равным образом заслуживает осуждения и поэтический мистицизм, к которому, например, был сильно склонен Гете».
В своей полемике с Дюрингом по вопросам языкознания Энгельс пишет: «Материя и форма родного языка становится понятной, лишь когда прослеживается его возникновение и постепенное развитие, а это невозможно, если не уделять внимания, во‑первых, его собственным отмершим формам, и, во‑вторых, родственным живым и мертвым языкам».
Ощутив еврейский мрак собственного Рождества, собственные истоки, Гете пытался проникнуть в глубины еврейского таинства именно изучив еврейский язык. «Пустившись по такому пути, – пишет Гете, – как правило, обнаруживаешь, что он безграничен. Так было и со мной: пытаясь освоить причудливое немецко‑еврейское наречие и научиться писать на нем так же свободно, как я уже научился на нем читать, я вскоре заметил, что мне недостает знания древнееврейского, без которого невозможно найти подход к современному, пусть испорченному и искаженному еврейскому языку, но все же восходящему к своему древнему прообразу».
Психология языка – это психология народа. Немецко‑еврейский язык идиш – это язык обособления, и именно поэтому он сохранил многие древненемецкие элементы, исчезнувшие из разговорного немецкого языка, и служит ценным материалом для тех, кто изучает древние истоки германских наречий. Точно так же обстоит дело с персидско‑еврейским, испано‑еврейским, итало‑еврейским… Служа разговорным языком диаспоры, эти языки своей конструкцией обращены в прошлое. Иное дело исходящий из прошлого древний иврит, язык Библии, признанный философами действительности «реакционным».
«Передо мной был алфавит, – пишет Гете об иврите, – чем‑то схожий с греческим, начертания его знаков легко запоминались, наименования были частично мне знакомы. Я очень быстро его усвоил и запомнил, полагая, что мы вот‑вот перейдем к чтению. Читать приходилось справа налево, мне это было давно известно. Но тут на меня надвинулось целое полчище мелких буквочек и значков, точек и черточек, которые, собственно, должны были изображать гласные, что меня удивило до чрезвычайности, так как в полном алфавите часть гласных, конечно, имелась, прочие же, видимо, были скрыты под другими наименованиями. Слышал я также, что еврейская нация, покуда длился ее расцвет, довольствовалась теми первоначальными знаками и никакими другими для чтения и письма не пользовалась».
Специалисты считают, что синтаксис еврейского языка иврит очень примитивен, состоит из коротких предложений, обыкновенно соединяемых одним союзом «и», и этот союз покрывает различные логические оттенки, так что нередко начинает собой рассказ. Еврейский язык не знает сложных слов, кроме собственных имен, очень беден прилагательными и наречиями. Поэтому еврейский язык не приспособлен для повседневной прозы, которую с давних времен приходилось разбавлять родственным арабским и арамейским. Это одна из причин появления в рассеянии жаргонов и одна из причин, по которой разговорный иврит мог возродиться только в окружении семитско‑арабских языков. Не годен еврейский язык и для философии, так что еврейским философам приходилось использовать греческий, латинский и прочие языки, иногда частично, а иногда полностью. Однако именно благодаря отсутствию сложных грамматических форм, еврейский язык обладает исключительной живостью и выразительностью и является самым подходящим языком для поэзии, особенно религиозной. Язык Библии иврит послужил школой поэзии для христианских языков. Библия послужила основой и для особого мироощущения, чуждого мироощущению повседневному, философскому, поскольку философия подытоживает повседневность, а повседневность есть материал для философа. Поэзия не может служить материалом для философа. Философия, даже идеалистическая, берет свое начало в бытии, тогда как поэзия в глубинах небытия… Это язык потустороннего мира… Тут и возникает не только психологическая несовместимость, но и внутренняя неприязнь, берущая начало во мраке происхождения… Вильям Шекспир иногда пользовался теми или иными национальными чертами для выражения определенных общечеловеческих черт. Для того чтоб показать, как непрочна культурная, цивилизованная оболочка в человеке, показать преобладание чувств и эмоций над логикой, Шекспир берет мавра Отелло, в коем не остыло еще кочевое, детски‑наивное первобытное прошлое. Для того чтоб показать динамику любви, он берет итальянца Ромео, а динамику интриги – итальянца Яго. А для того чтоб показать взаимную яростную ненависть чуждых мироощущений, он берет еврея, венецианского купца, нашедшего в деньгах единственный способ ощутить себя Божьим существом, отстоять свое мироощущение. Марина Цветаева поняла на своей судьбе природную еврейскую психологию, написав: «В сем христианнейшем из миров поэты – жиды». Гонимый Данте подтвердил эту антиколлективную психологию своей жизнью и своими творениями. Гонимый Байрон, поэт, у которого русская пушкинская поэзия училась лирике интимных переживаний, написал о психологии еврейского национального сознания как о явлении, в котором затравленность переходит в лирическую интимность, а лирическая интимность становится мировым чувством. Эти байроновские идеи вдохновили Лермонтова, и его собственная интерпретация проблем еврейской души напоминает строки исповеди личного дневника.
Пока Лермонтов был талантливый, но незрелый мальчишка, писавший непристойные юнкерские поэмы и заявлявший, что одна русская народная песня выше всей французской словесности, он неоднократно участвовал в антиеврейском весело‑злобном литературном улюлюкании, которого не чужда была русская литература. Но когда плодотворный индивидуализм сделал Лермонтова и толпу врагами, когда он сам стал жертвой жестокого коллективно‑погромного сознания, которое готово защищать свое господство с помощью любого насилия и любой идеологической клеветой оправдать это насилие, когда это свершилось, Лермонтов дал психоэмоциональную характеристику еврейской души через личный самоанализ в своем стихотворении‑исповеди «Еврейская мелодия». Вот эти стихи:

Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей!
Вот арфа золотая.
Пускай персты твои, промчавшися по ней,
Пробудят в струнах звуки рая.
И если не навек надежды рок унес,
Они в груди моей проснутся.
И если есть в очах застывших капля слез –
Они растают и прольются.
Пусть песнь твоя дика. Как мой венец,
Мне тягостны веселья звуки!
Я говорю тебе: я слез хочу, певец,
Иль разорвется грудь от муки.
Страданьями была упитана она,
Томилась долго и безмолвно,
И грозный час настал – теперь она полна,
Как кубок смерти, яда полный!

Эти мрачно‑волевые, полные демонической силы лермонтовские стихи и хотелось бы в заключение бросить их стальным булатным острием прямо в лицо антисемитам.
Москва, 1978 
:

Комментарии

Фридрих Энгельс  (1820 – 1895) – общественно‑политический деятель, соратник Карла Маркса, один из основоположников современного коммунистического учения. Соавтор (совместно с Марксом) «Манифеста Коммунистической партии». С 1849 г.а – в Англии. Будучи состоятельным человеком, Энгельс оказывал Марксу постоянную материальную помощь. Один из создателей Первого Интернационала. После смерти Маркса (1883) был советником и руководителем европейских социалистов. Принял участие в организации Второго Интернационала. Автор многих работ, в числе которых «Анти‑Дюринг» (1878) и «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» (1886).
Евгений Дюринг   (1833 – 1921) – немецкий философ, профессор механики, занимался вопросами политэкономии и права. Приват‑доцент Берлинского университета (1863 – 1877). Инвалид; ослеп в 28 лет. Предпринял попытку построить собственную систему «философии действительности». Оппонент Маркса в вопросах возникающего социал‑демократического движения. Активный антисемит. Основные сочинения: «Курс философии» (1875), «Критическая история национальной экономии и социализма» (1875), «Еврейский вопрос, как вопрос о расовом характере и о его вредоносном влиянии на существование народов, на нравы и культуру» (1881).
«Первый международный антисемитическiй конгрессъ  » («Der erste Internationale Antisemitenkongress») – анонимная брошюра на русском языке, изданная в Хемнице в 1883 г. издателем Эрнстом Шмайтцнером (1851 – 1895); подробнее о ней см. Послесловие.
Многочисленные цитаты   из произведений Ф. Энгельса «Анти‑Дюринг» и «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» заимствованы из издания: К. Маркс и Ф. Энгельс, Собрание сочинений, т. 20 и 21. Институт марксизма‑ленинизма при ЦК КПСС. 2‑е изд. Москва, 1961. Большинство цитат приведено Фридрихом Горенштейном дословно, хотя в отдельных случаях он допускал пересказ без искажения смысла цитаты.
«…навязывают г‑на Швенингера».   Эрнст Швенингер (1850 – 1924) – немецкий врач. С 1881 г. личный врач Бисмарка, которого он лечил от ожирения. В 1884 г., несмотря на несогласие профессоров медицинского факультета Берлинского университета, был назначен экстраординарным профессором и руководителем отделения дерматологии клиники «Шарите».
Отто фон Бисмарк   (1815 – 1898) – политический деятель, доминировавший в германской и европейской политике во второй половине XIX века. Министр‑президент Пруссии (1862 – 1890), первый канцлер Германской империи (1871 – 1890). По его настоянию были приняты, с одной стороны, законы, запрещающие социалистические организации (1878), а с другой – вводящие социальное страхование, пенсии по возрасту и медицинскую страховку (1883 – 1889).
«…Дрездене, столице Саксонского королевства».   Саксония, одна из исторических частей Германии, имела статус королевства с 1806 по 1918 г.; участвовала в Австро‑прусской войне 1866 г. на стороне Австрии. С 1871 г. – в составе Германской империи.

I

«…одной из лучших городских гостиниц – «Stadt Berlin»».  Гостиница «Stadt Berlin» на площади Ноймаркт в центре Дрездена была открыта в конце XVIII века. Среди прочих знаменитостей в ней останавливались Фредерик Шопен и Ф.М. Достоевский. Разрушена при бомбежке в феврале 1945 г.
«…в Москве в гостинице «Лоскутной»».   Гостиница «Лоскутная» открылась в середине XIX века в начале Тверской улицы, на территории нынешней Манежной площади. Была популярна среди актеров и писателей; А.П.Чехов написал в ней рассказ «Черный монах». Упоминается в произведениях В.А. Гиляровского («Корнет Савин»), И.А. Бунина («Генрих»), К.Г. Паустовского («Повесть о жизни») и Б. Акунина. Снесена в 1938 г.
«…Цвингеру, городскому району».   Цвингер – комплекс зданий в центре Дрездена, в которых расположены знаменитые художественные музеи. Завершен строительством в 1855 г., разрушен бомбежкой в феврале 1945 г., в основном восстановлен к 1963 г..
Виктор (Геза) Иштоци   (1842 – 1915) – венгерский политический деятель‑националист, юрист. Долгое время был депутатом венгерского парламента (1872 – 1892). Наиболее известный венгерский антисемит конца XIX века. В 1878 г. произнес в парламенте речь, призывающую восстановить еврейское государство в Палестине и выселить туда всех венгерских евреев. Основанная им Национальная партия антисемитов завоевала 17 мест в венгерском парламенте на выборах 1884 г.
«Дрезден переживал торжественный момент прибытия на военные маневры в Саксонию императора Вильгельма…»   Визит императора Вильгельма I в Дрезден проходил с 14 по 20 сентября 1882 г.; торжественный проезд императорского кортежа по улицам Дрездена состоялся 14 сентября. К этому времени Первый международный антисемитический конгресс уже завершился.
Иван Шимони   (1838 – 1904) – венгерский журналист и политический деятель. Активный антисемит. Основатель и издатель пресбургской (братиславской) газеты Westungarischer Grenzbote  (выходила в 1872 – 1918 гг.). Член венгерского парламента в 1880‑х гг. Председательствовал на одном из заседаний Первого международного антисемитического конгресса. После выхода книги Теодора Герцля «Еврейское государство» (1896), в которой была выдвинута идея создания независимого национального еврейского государства, отозвался о ней восторженно.
Пресбург   – с 1918 г. Братислава, столица Словакии. В 1880‑е гг. город был заселен преимущественно немцами и венграми, со значительной долей еврейского населения.
Эрнст Генрици   (1854 – 1915) – немецкий педагог и писатель, известный антисемит. Основал партию «Имперские социалисты» (Soziale Reichspartei) в 1880 г. Выступал с антисемитскими призывами в Берлине и Нойштеттине в 1880 – 1881 гг.; после его речи в Нойштеттине была сожжена городская синагога. Потерпел поражение на выборах в рейхстаг в 1884 г., после чего жил и работал вне Германии (Того, США, Латинская Америка). В 1905 г. вернулся в Германию.
«Путешественник».   Путевые заметки и высказывания Путешественника во многом взяты из книги известного российского антисемита П.А. Крушевана (1860 – 1909) «Что такое Россия? Путевые заметки». М., 1896 г.
«Надежда Степановна».   Многие детали для создания образа Надежды Степановны позаимствованы Ф. Горенштейном из писем Н.С. Соханской (1823 или 1825 – 1884), российской писательницы, известной под псевдонимом Кохановская, опубликованных в издаваемом П.И. Бартеневым «Русском архиве», том 38, номер 1 за 1900 г., с. 108 – 140.
«…в сентябре‑октябре 1866 года молоденькими девушками ездили на Волынь с целью помочь бедному православному люду, страдающему от евреев  ». Н.С. Соханская со своей матерью ездили в 1866 г. на Волынь с целью организации Свято‑Георгиевского братства среди крестьян села Яполоти. Ею был создан также общественный «банк» с намерением ослабить зависимость крестьян от «жидов», которым платились «жидовские проценты». По возвращении Н.С. Соханская опубликовала несколько статей о поездке в газете И.С. Аксакова «Москва»; к одной из них, под названием «Еврейская привилегия» (о формальностях, затрудняющих переход евреев в православие), И.С. Аксаков написал сочувственное предисловие.
Хельмут фон Мольтке   (1800 – 1891) – германский фельдмаршал, начальник генерального штаба Пруссии и Германской империи с 1857 по 1888 г.
«…офицеры ландвера».   Ландвер – территориальные формирования войск второй очереди; в Саксонии были созданы в 1814 – 1815 гг. Существовали как часть войск Германской империи до 1918 г. Были воссозданы в нацистской Германии 1933 – 1945 гг.
«…  п редседатель антисемитского форейна».   Форейн (нем. Verein), в русской транскрипции чаще «ферейн», – общество, союз.
«…затерялся наш саксонский король Альберт XII  » С 1873 по 1902 г. королем Саксонии был Альберт (не Альберт XII). 14 сентября 1882 г. при встрече императора Вильгельма I он ехал вдвоем с императором в открытом экипаже, возглавляющем торжественную процессию. Возможно, впрочем, что Ф. Горенштейн воспользовался описанием второго дня визита, 15 сентября, когда жители Дрездена приветствовали императора на пути из замка на парад саксонских войск.

II

«…ресторане «Итальянская деревушка» (Italienisches Dörfchen)».  Известный ресторан «Italienisches Dörfchen», расположенный на берегу Эльбы на Театральной площади, в XIX веке чаще назывался «Helbig’s Etablissement». Ресторан пострадал при наводнении 1903 г., и, вновь открытый после перестройки в 1913 г., получил окончательное название «Italienisches Dörfchen».
«В этом ресторане я познакомился с Достоевским».   Ф.М. Достоевский бывал в «Italienisches Dörfchen» в 1867 г. По свидетельству его жены А.Г. Достоевской «кормили здесь сравнительно дешево, но очень хорошо, и Федор Михайлович каждый день требовал себе порцию «Blaues Aal» («Голубого угря»)».
«Боже, царя храни»   – официальный гимн Российской империи с 1834 по 1917 г. (музыка А.Ф. Львова, слова В.А. Жуковского).
«Спаси, Господи, люди твоя»   – начальные слова православной молитвы «Тропарь кресту и молитва за отечество», использованной в торжественной увертюре П.И. Чайковского «1812 год».
«…Киреевского это мысли, Киреевского…».  И.В. Киреевский (1806 – 1856) – видный религиозный философ и идеолог славянофильства. Издатель журнала «Европеец» (1832 г.), запрещенного на втором номере.
«…как и пятнадцать лет назад, ездили по местам антиеврейских народных выступлений».   Имеются в виду еврейские погромы на юге России в 1881 г., после убийства народовольцами императора Александра II.
«…золоторотцам на откуп».   Рота дворцовых гренадер, учрежденная в 1827 г., неофициально называлась «золотой ротой» из‑за обилия золотого шитья на мундирах. В народном фольклоре «золотой ротой» стали иронически называть арестантские роты и вообще низы общества, подонков.
«…пятерицу жидов с русскими фамилиями, цареубийц».   Среди повешенных 3 апреля 1881 г. за цареубийство 1 марта 1881 г. евреев не было (фамилии казненных: А.И. Желябов, С.Л. Перовская, Н.И. Кибальчич, Н.И. Рысаков и Т.М. Михайлов). Казнь еврейки Г.М. Гельман, также приговоренной к повешению по делу 1 марта, отсрочили из‑за ее беременности и заменили вечной каторгой; она умерла в тюрьме 1 февраля 1882 г..
«…иконы новопрославившейся, что у графини Капнист исцелила ей калеку‑дочь..  .»  Эта икона Божией Матери находится теперь в Козельщанском Рождество‑Богородичном женском монастыре в селе Козельщина Кобелякского района Полтавской области.
«…Как написано у прекрасной поэтессы Жадовской: «Унеси ты, вихрь, тучу грозовую, сбереги нам, Боже, ниву золотую…”»   Цитированные по памяти последние две строки из стихотворения «Нива» поэтессы и прозаика Ю.В. Жадовской (1824 – 1883).
«…у поэтессы написано: «Туча градовая, нива трудовая…»; «…Жуковский, Пушкин и Гоголь никогда не выступали в этом зале  »; «…Это не стародавние стихи, а стихи Пушкина из  “Евгения Онегина  ”».   Эти же уточнения были сделаны публикатором писем Н.С. Соханской в «Русском архиве» (с. 130, 136 и 134, соответственно).
Großer Garten (Большой парк)   – парк в центре Дрездена, заложен в 1676 г., открыт для публики с 1814 г..
«Dichter und Bauer von Suppe (поэт и крестьянин фон Зуппе)».   «Dichter und Bauer» («Поэт и крестьянин») – оперетта австрийского композитора Франца Зуппе (1819 – 1895). В воспоминаниях А.Г. Достоевской говорится, что во время пребывания в Дрездене Ф.М. Достоевский любил слушать исполняемые в парке «вариации и попурри из оперы «Dichter und Bauer F. von Suppe».
«…Fidelio».   Единственная опера Людвигa ван Бетховенa (1770 – 1827), впервые поставленная под этим названием в 1814 г..

III

«…открылся 17 сентября 1882 года в одной из простых, но старинных пивных по Johannisstraße».   Первый международный антисемитический конгресс открылся торжественным приемом в субботу 9 сентября в Белом зале «Helbig’s Etablissement» и закончился 12 сентября.
«…был даже представитель Америки, а именно американец из Канады господин Смит».   Судя по данным брошюры «Первый международный антисемитическiй конгрессъ», представителей Америки на конгрессе не было. С другой стороны, известный британский историк и антисемит Голдуин Смит (1823 – 1910) в 1882 г. жил в Канаде.
«Deutscher Reform‑Verein (Немецким союзом реформы), Цека которого располагалось в Дрездене».   Союз Deutscher Reformverein был организован Александром Пинкертом в Дрездене в 1879 г. на волне подъема антисемитского движения в Саксонии. (Так же назывался союз за объединение Германии, не имевший антисемитского характера, существовавший в 1860‑х гг.) В сентябре 1881 г.союз был преобразован в Немецкую партию реформы (Deutsche Reformpartei), которая выступила организатором Международных антисемитических конгрессов в Дрездене (1882) и Хемнице (1883). С 1879 г. А. Пинкерт издавал также газету Deutsche Reform .
«…бывший дрезденский купец, а ныне политический деятель Пинкерт (литературное имя Вальдег)»   Александр Пинкерт (литературный псевдоним Эгон Вальдег) – основатель Deutscher Reformverein в Дрездене. Основное произведение: «Травля евреев или самозащита? Слово предостережения», Дрезден, 1880.
«…протоколов антисемитских мудрецов»».   Аллюзия к «Протоколам сионских мудрецов», впервые полностью опубликованным в 1905 г. в Петербурге и содержащим планы «всемирного заговора» евреев по установлению мирового господства. Большинство исследователей считают «Протоколы» фальшивкой, изготовленной при участии П.В. Рачковского (1851 – 1910), руководителя заграничной агентуры российского Департамента полиции в Париже. Суд, состоявшийся в Берне в 1934 – 1935 гг., подтвердил, что «Протоколы» были сфальсифицированы.
«Staats‑Sozialisten» .  Имеется в виду партия «Имперские социалисты» («Soziale Reichspartei»), основанная в 1880 г. Э. Генрици.
Фердинанд Лассаль   (1825 – 1864) – немецкий философ, экономист, юрист и политический деятель. Родился в еврейской купеческой семье в Бреслау. Блестящий оратор. Был избран президентом Немецкого союза рабочих (1863), предшественника СДПГ. Развивал идеи «государственного социализма», то есть свободной конкуренции между ассоциациями рабочих, однако под контролем государства и с предоставлением государственного кредита.
Бреслау   – сейчас город Вроцлав в Польше.
«…Это де ла Pye».   По‑видимому, пастор Иоганн де ла Руа (Johannes Friedrich Alexander de Le Roi) из Бреслау, крещеный еврей, миссионер, автор фундаментальных трудов об отношениях евангелических христиан и евреев; наиболее известна книга «Geschichte der evangelischen Judenmission seit Entstehung des neueren Judentums», 1899.
«Sozialer Reichsverein» .  Точнее, «Soziale Reichspartei», см. выше.
Бундесрат   – в Германской империи совет при императоре, составленный из назначенных депутатов от немецких государств, входивших в империю. Обладал правом принятия законов наряду с избираемым рейхстагом.
Адольф Штекер   (1835 – 1909) – проповедник при дворе императора Вильгельма I, теолог и общественный деятель. Убежденный антисемит, предлагавший законодательно ограничить права евреев в Германии. Основатель Христианско‑социальной рабочей партии (Christlichsoziale Arbeiterpartei) в 1878 г.; преобразованная в Христианско‑социальную партию, просуществовала до 1918 г.
Геза Оноди   (1848 – ?) – депутат венгерского парламента с 1881 г. В 1882 г. выступил с парламентским запросом относительно предполагаемого «ритуального убийства» в деревне Тиса‑Эслар. В 1883 г. стал сопредседателем (вместе с Габором Андреанским) Национальной антисемитской партии в Венгрии.
Эстер Шолимоши   – четырнадцатилетняя девочка, пропавшая в Тиса‑Эслар в июле 1882 г., что послужило поводом к обвинению местных евреев в «ритуальном убийстве». Через год обвиненные в убийстве евреи, вопреки возмущению местного населения, были оправданы окружным судом, а в 1884 г. и Верховным судом Венгрии.
Карл Цербони ди Спосетти   (1843 – 1920) – один из руководителей австрийского отделения Reformverein и организаторов Первого международного антисемитического конгресса.

IV

«…17 сентября <…> день воздвижения святого креста на Руси».   Двунадесятый праздник Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня отмечается Русской православной церковью 27 сентября (14 сентября по старому стилю).
«…Иакова‑Израиля».   Иаков, сын Исаака, был назван Израилем, т.е. «богоборцем», поскольку, по Библии, боролся с Богом и повредил при этом бедро (Бытие, 32: 24 – 31).
«…манифест от 19 февраля 1861 года».   Манифест императора Александра II об отмене крепостного права в России.
«…социализм процветал еще со времен Платона».   Античный философ Платон (предположительно 427 – 347 гг. до н.э.) в книге «Государство» описывает общественное устройство, полностью управляемое государством, как идеальное.
Шарль Фурье  (1772 – 1837) – французский философ и социолог, один из пионеров утопического социализма. Основой общества полагал самодостаточную коммуну (фалангу), члены которой проживают совместно в т.н. фаланстере. Неудавшиеся эксперименты по созданию таких коммун проводились во Франции (еще при жизни Фурье), Румынии и США.
Валерия Мессалина   (ок. 17/20 – 48) – третья жена римского императора Клавдия, известная своим распутным поведением и казненная за это. Ее имя стало нарицательным.
Мегера  (завистливая) – в греческой мифологии одна из эриний, богинь мщения. Часто изображалась со змеями вместо волос, с оскаленными зубами и бичом в руках. В переносном значении – злая и сварливая женщина.
Мадаполам  (или мадеполам) – легкое хлопчатобумажное полотно с характерной глянцевой поверхностью.
Нижегородская ярмарка   – крупнейшая летняя ярмарка в России с 1817 по 1917 г.
«Господь да управит пути их пред лице свое».   Возможно, парафраза цитаты из посланий апостола Павла: «Сам же Бог и Отец наш и Господь наш Иисус Христос да управит путь наш к вам» (1 Фес. 3: 11)

V

«Дюринг написал автобиографию под характерным названием «Дела, жизнь и враги»».   Первое издание: «Sache, Leben und Feinde». Карлсруэ и Лейпциг, изд‑во Ройтера, 1882.
Иммануил Кант   (1724 – 1804) – немецкий философ‑идеалист, часто называемый отцом современной философии.
Готфрид Лейбниц   (1646 – 1716) – немецкий математик и философ, один из создателей (вместе с И. Ньютоном) дифференциального исчисления. В философии придерживался рационализма и мнения, что действительность, созданная Богом, – лучшая из возможных.
Иоганн Фихте   (1762 – 1814) – немецкий философ‑идеалист, развивал идеи Канта, предшественник Гегеля. По политическим взглядам – немецкий националист.
Фридрих Шеллинг   (1775 – 1854) – немецкий философ‑идеалист, последователь Фихте. Развил теорию натурфилософии природы, понимаемой как единый живой организм.
Георг Гегель   (1770 – 1831) – немецкий философ‑идеалист, один из творцов немецкой классической философии. Придерживался диалектического метода исследования. В статье «Три источника и три составные части марксизма» (1913) В.И. Ленин называет его метод среди источников марксизма.
Анри Сен‑Симон   (1760 – 1825) – философ и социолог, один из основоположников утопического социализма. Полагал возможным соединение усилий рабочих ассоциаций и представителей власти для построения нового индустриального общества. К нему восходит известный социалистический принцип: «От каждого по его способностям, каждому – по его труду».
Роберт Оуэн   (1771 – 1858) – английский философ, педагог и социалист. Предложил систему «патроната» владельцев предприятий над рабочими, которую успешно осуществил на фабрике в Нью‑Ламарке близ Глазго. В 1825 г. переехал в Америку и создал трудовую коммуну; потерпев неудачу, возвратился в Англию (1829). Пытался создать национальные профессиональные союзы (1833 – 1834).

VI

«…в целях предосторожности на конгресс не допущены представители прессы».   Репортеры на конгрессе были, но с условием предварительного просмотра тех материалов, которые они собирались опубликовать. Отчет о конгрессе был помещен, например, в дрезденской газете Staatsbürger‑Zeitung  за 12 сентября 1882 г.
Чарльз Дарвин   (1809 – 1882) – английский натуралист, разработавший теорию эволюции живых организмов под воздействием окружающей среды (естественный отбор), объясняющую их разнообразие.
«…Как вывел их Тит в недобрый час из Иудеи».   Считается, что начало современному рассеянию евреев положило их изгнание из Иудеи в 70 г. после завоевания Иудеи Титом, впоследствии римским императором (с 79 по 81 г.).
Талмуд   – свод толкований Ветхого Завета, а также свод правовых и религиозно‑этических положений иудаизма, окончательно сложившийся к концу VII века нашей эры.
Reformjuden   – евреи, принадлежащие к появившемуся в начале XIX века течению в иудаизме, считающему более существенным соблюдение моральных норм религии, чем дословное следование всем предписанным ею ритуалам.
«…в 1831 году произошло в Лионе первое выступление фабричных рабочих».   В ноябре 1831 г. рабочие ткацких мануфактур французского города Лиона восстали с оружием в руках и захватили город, требуя более высокой оплаты за труд. Восстание было подавлено войсками за три дня.
«…первое национальное рабочее движение, движение английских чартистов».   Массовое политическое и социальное движение в Англии называлось чартизмом, поскольку неоднократно (в 1839, 1842 и 1848 гг.) представляло в английскую палату общин хартии (англ. charter) с сотнями тысяч подписей. Хартии требовали реформы избирательного права и смягчения условий труда для низших классов. Несмотря на то что всякий раз палата общин отвергала хартии, движение чартистов способствовало изменениям английского законодательства.
Давид Рикардо   (1772 – 1823) – английский экономист, классик политической экономии. Разработал теорию земельной ренты.
Гешефтмахерство   (от нем. Geschäft – дело, занятие, сделка) спекуляция низшего, неблаговидного характера.
«…в Сороках, например, пятнадцать тысяч населения, а ни одной христианской лавки».   В городе Сорока в Бессарабии по переписи 1897 г. насчитывалось 15351 человек, из них 8745 евреев.
«…симхи и мордки».   Еврейские имена: Симха (иврит. «радость, счастье, веселье») и Мордехай (искажение «Мордка»; согласно библейской книге Эсфирь – спаситель еврейского народа во времена Вавилонского пленения).

VII

«…конницей мамлюков».   Мамлюки (мамелюки) – военная каста в Египте, формировавшаяся из рабов тюркского и кавказского происхождения. Существовали с XIII по XIX век; в 1798 г. армия Наполеона в битве у пирамид нанесла поражение коннице мамлюков.
«…нравственного юберменша и нравственного унтерменша».   Юберменш (уберменш) и унтерменш – соответственно, сверхчеловек и недочеловек (от нем. über – «над», и unter – «под»).
Социалитат  (нем. Sozialität) – здесь употребляется в смысле «социалистическое общество». В русских переводах Энгельса принято написание «социалитет».
«…в эквивалентный вес метана – СН4 ».   У Энгельса речь идет о гомологичном ряде парафинов CnH2n+2, который начинается с n=1 (газ метан) и заканчивается n=16 (твердое вещество гексадекан).
«…если б доказательства были так же дешевы, как ежевика (слова шекспировского Фальстафа)».   Слова Фальстафа из исторической хроники Шекспира «Король Генрих IV», часть первая, акт II, сцена четвертая: «Если б даже объясненья были не дороже ежевики, я бы их не дал по принужденью» (перевод Б. Пастернака)
«…Робинзона, который поработил Пятницу».  Персонажи романа английского писателя Даниеля Дефо (1660 – 1731) «Робинзон Крузо» (1719), в котором Робинзон, выброшенный кораблекрушением на необитаемый остров, находит себе тем не менее туземца‑слугу, названного им Пятницей.
«Все свое невежество приобретал сам себе».   Цитата из стихотворения Генриха Гейне (1797 – 1856) «Кобес I», высмеивающего немецкого писателя Якоба Венедея, перешедшего из лагеря левых либералов к реакционерам.
«Лозунг Дюринга:  “Грабь награбленное  ”».   Как признавал фактический автор лозунга В.И. Ленин, фраза «Грабь награбленное» являлась буквальным переводом на русский язык выражения «экспроприация экспроприаторов», позаимствованного из «Капитала» К. Маркса.
«Прудоновскому лозунгу  “собственность есть кража  ”».   Пьер‑Жозеф Прудон (1809 – 1865) – французский политик, публицист и социолог, первым назвал себя «анархистом». Вывод «собственность есть кража» был сделан им в трактате «Что такое собственность?» (1840).

VIII

«…решение еврейского вопроса в Пятой Книге Моисея, Второзаконие. Именно там, господа, содержится предсказание о возвращении евреев сначала в Египет, а потом в Палестину».   Во Второзаконии (28: 68) говорится о возвращении евреев к их рабскому состоянию в Египте в случае, если они не будут следовать заповедям Господним.
«…двенадцати колен Израилевых».   Согласно Библии (Бытие, 49: 28), умирающий в Египте Иаков‑Израиль благословил как своих наследников двенадцать сыновей: Рувима, Симеона, Левия, Иуду, Завулона, Иссахара, Дана, Гада, Асира, Неффалима, Иосифа и Вениамина. Однако главой самостоятельного рода – колена – Иосиф не стал; вместо него Иаков благословил его старших сыновей, Ефрема и Манассию (Бытие, 48: 13 – 20). Таким образом, потомки Израиля образовали тринадцать колен. При этом колено Левия – левиты – было предназначено исключительно для совершения богослужения и, переселившись в Землю обетованную, не получило своего выделенного земельного надела, в отличие от остальных двенадцати. Левиты обычно исключаются из числа колен Израилевых.
Карл фон Тюнген‑Росбах   (1839 – 1927) – барон, крупный землевладелец и общественный деятель. В 1893 г. был одним из основателей Крестьянского союза Франконии (Fränkischer Bauernverein; с 1895 г. – часть Крестьянского союза Баварии).
Фридрих Карл фон Фехенбах‑Лауденбах   (1836 – 1907) – барон, до 1858 г. в баварской армии, затем католический публицист и политический деятель. В 1880 г. основал Социал‑консервативное объединение (Sozialkonservative Vereinigung) во Франкфурте‑на‑Майне, затем примкнул к Немецкой партии реформы.
«…ландтаг или рейхстаг».   Выборные палаты парламентов государств, входящих в Германскую империю (ландтаги) или империи в целом (рейхстаг).
Dorfjuden   – евреи, проживающие в сельской местности и занимающиеся сельским хозяйством и мелкой торговлей.
Медиатизация  – переход в зависимость от верховного суверена (монарха, императора) через посредство иного правителя. Е. Дюринг (в «Еврейском вопросе») предлагал провести «медиатизацию иудейских денежных тузов и банковых засильничеств» с помощью назначения особых кураторов от государства.
«…Пантофельной еврейской почты».   Пантофли (здесь от польск. pantofle) – домашние туфли; считалось, что жители в еврейских местечках черты оседлости передают друг другу новости немедленно, не теряя времени на переодевание, «в халате и пантофлях».  
Империал   – двойная скамья на крыше вагона трамвая, конки или автобуса.
«…бухарский Раис».   Одним из высших судебных чинов в Бухарском ханстве (под протекторатом России с 1868 г.) был раис‑калян, в обязанности которого входило наблюдение за исполнением законов шариата и охранением нравов.

IX

Гавриил Романович Державин   (1743 – 1816) – выдающийся русский поэт, известный государственный деятель. Сенатор и тайный советник с 1793 г.. Министр юстиции (1802 – 1803). Убежденный антисемит. В 1800 г. был послан в Белоруссию для расследования жалоб белорусских крестьян, в результате чего представил «Мнение об отвращении в Белоруссии недостатка хлебного обузданием корыстных промыслов евреев, о их преобразовании и о прочем», обвиняющее евреев, в частности, в пьянстве и бедности белорусских крестьян. «Мнение» рассматривал особый «Еврейский комитет» (1802) с участием Державина.
Виктор Павлович Кочубей   (1768 – 1834) – князь, русский государственный деятель, министр внутренних дел Российской империи (1802 – 1807; 1819 – 1823). В 1807 г. представил доклад о необходимости отсрочки переселения евреев из деревень в города и местечки, что предусматривалось императорским положением «Об устройстве евреев» 1804 г.
«…по неимению земель ни помещичьих, ни казенных <…> бродят и скитаются».   Цитата является пересказом текста доклада князя А.Б. Куракина (1759 – 1829), министра внутренних дел (1807 – 1810), о невозможности исполнения «Положения», представленного императору Александру I в 1808 г.
«…когда в 1835 году у правительства вновь возникла идея воспользоваться евреями для земледельческого труда в Сибири».   Соответствующее «Положение» было утверждено Николаем I в апреле 1835 г.
Ермак (Ермолай) Тимофеевич   (между 1532 и 1542 – 1585) – русский землепроходец, казачий атаман. В начале 1580‑х гг. положил начало освоению Сибири. В толковом словаре В.И. Даля «ермаком» называется малый жернов для ручных крестьянских мельниц.
«Федор Достоевский утверждает, что евреи‑шинкари спаивали русский народ».   См., например, Ф.М. Достоевский «Еврейский вопрос», глава вторая «Дневника писателя» за 1877 г.
Иван Васильевич Гудович   (1741 – 1820) – граф, киевский военный губернатор в 1798 г.
«Шинкари не имеют <…> по большей части – пятнадцатая».   Мнение графа И.В. Гудовича цитируется по книге Ю.И. Гессена «Евреи в России», СПб., 1906.
« Доколе у белорусских и польских помещиков <…> еврей или христианин».   Цитата из доклада, представленного комитетом сенатора В.С. Попова (1745 – 1822), работавшего с 1809 по 1812 г.
« Мы посетили в Кременчуге, Елизаветграде, Одессе <…> картину ужаса и разрушения  »  Доклад комиссии, командированной в 1898 г. в Россию Парижским советом Еврейского колонизационного общества, цитируется по книге Г.Б. Слиозберга «Правовое и экономическое положение евреев в России», 1907.
Сергей Васильевич Зубатов   (1864 – 1917) – начальник Московского охранного отделения (1896 – 1902), руководитель Особого отдела Департамента полиции (1902 – 1903). Создал систему легальных рабочих организаций, получившую название «Зубатовщины». Уволен в отставку в 1903 г. в результате конфликта с министром внутренних дел В.К. Плеве (1846 – 1904). Застрелился, узнав об отречении Николая II и отказе от власти его брата Михаила.
Василий Витальевич Шульгин   (1878 – 1976) – русский журналист, писатель, общественный деятель. Депутат II, III и IV Государственной думы. В марте 1917 г. вместе с А.И. Гучковым принял отречение Николая II. Активный антисемит, член Союза русского народа и Союза Михаила Архангела. В эмиграции с 1920 г.. Автор известной книги «Что нам в них не нравится?» (1929). Задержан в Югославии советскими войсками в 1944 г., освобожден из заключения во Владимирском централе по амнистии в 1956 г. Реабилитирован в 2001 г.
Владимир Митрофанович Пуришкевич   (1870 – 1920) – русский политический деятель ультраправого толка, черносотенец. Депутат II, III и IV Государственной думы. Член Союза русского народа и создатель Союза Михаила Архангела. Принял личное участие в убийстве Г. Распутина (декабрь 1916 г.).
Владимир Яковлевич Бегун   (1929 – 1989) – советский писатель‑антисионист, кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института философии и права Академии наук БССР. Основное сочинение: книга «Вторжение без оружия». М., Молодая гвардия, 1977. После выхода книги группа советских евреев обратилась в президиум Верховного Совета СССР с просьбой рассмотреть вопрос о распространении взглядов Бегуна как противоречащих статье 52 Конституции СССР, принятой в 1977 г. («Возбуждение вражды и ненависти в связи с религиозными верованиями запрещается»). Ответа не последовало.
Давид Натанович Шуб   (1887 – 1953) – деятель российского социал‑демократического движения, затем еврейского социалистического движения в США, публицист, историк. Приведена цитата из его книги «Политические деятели России 1850 – 1920‑х», Нью‑Йорк, 1969.
«…наши читальни в провинции пустуют, в них можно встретить одних лишь молодых евреев».   В рассказе А.П. Чехова «Ионыч» сказано: «…  говорили, что если бы не девушки и не молодые евреи, то хоть закрывай библиотеку».
Шолом‑Алейхем (Соломон Наумович Рабинович)   (1859 – 1916) – крупнейший еврейский писатель, писавший в России на языке идиш. Его псевдоним дословно означает «мир вам».
Маркизет   – легкая, тонкая, прозрачная хлопчатобумажная или шелковая ткань полотняного переплетения, вырабатываемая из очень тонкой крученой пряжи.
Servi camerae   – точнее, «Servi camerae regis», слуги королевской палаты, официальный термин, определяющий положение евреев в средневековой христианской Европе начиная с XIII столетия.
«…ганзейские купцы».   Ганза (от лат. hansa, союз) – союз немецких свободных городов в XIII – XVII веках для защиты торговли и купечества. В разное время в состав Ганзейского союза входили более 200 городов, расположенных, в основном, на побережьях Балтийского и Северного морей. Крупные конторы Ганзы находились также в Брюгге, Бергене, Лондоне и Новгороде.
«…рыцарско‑тевтонский орден».   Тевтонский орден – христианское объединение немецких рыцарей, основанное крестоносцами в Палестине в конце XII века. К середине XIII века орден создал собственное государство со столицей в замке Мариенбург (теперь – Мальборк), утвердившись на территории завоеванной языческой Пруссии. Государство существовало до первой четверти XVI века; орден был распущен в 1809 г. и восстановлен в 1834 г.
«Когда в 1236 году Людовик IX во Франции хотел запретить евреям кредитные операции…»   Король Людовик IX Святой (1214 – 1270) неоднократно запрещал христианам брать деньги у ростовщиков‑евреев. В 1234 г. он освободил своих подданных от уплаты евреям одной трети долгов, а евреев обязал вернуть из уже уплаченных сумм одну треть.
«…Бисмарка, весьма точно назвавшего антисемитизм «социализмом дураков»».   Афоризм «Антисемитизм – это социализм дураков и невежд» обычно приписывается Августу Бебелю (1840 – 1913), деятелю германского и международного рабочего движения, одному из основателей Социал‑демократической партии Германии.
Василий Алексеевич Маклаков   (1869 – 1957) – российский адвокат, политический деятель. Депутат Государственной думы II, III и IV созывов. Член ЦК кадетской партии с 1906 г. В 1913 г. был одним из защитников М. Бейлиса на процессе по делу о ритуальном убийстве.
«Дальше так жить нельзя».   Точнее: «…  так дольше жить нельзя!» – рефрен стихотворения А.А. Голенищева‑Кутузова «Так жить нельзя! В разумности притворной…» (1884), положенного на музыку П.Н. Ренчинским. Стал лозунгом, весьма популярным среди российской интеллигенции в начале ХХ века. Так, в одном из газетных отчетов о заседании Третьей думы говорилось: «И все время, что длятся бюджетные прения, над белой залой точно носится коротенькая фраза, долго бывшая лозунгом прогрессивной России: “Так дольше жить нельзя!”» (А. Вергежский. Русская мысль. 1908. № 5).
Петр Аркадьевич Столыпин   (1862 – 1911) – государственный деятель Российской империи, министр внутренних дел и премьер‑министр (1906 – 1911). Подавил революцию 1905 – 1906 гг. Проводил аграрную реформу, которая, в частности, заменяла коллективную и ограниченную собственность на землю сельских обществ (общины) полноценной частной собственностью отдельных крестьян‑домохозяев. Убит социалистом‑анархистом евреем Д. Богровым, связанным с охранным отделением.
Плиний Старший   (22/24 – 79) – древнеримский писатель (настоящее имя Гай Плиний Секунд). «Latifundia perdidere Italiam» – выражение из его единственного сочинения, дошедшего до нашего времени: «Естественная история», книга 18, абзац 35.
«…дворянских гнездах».   «Дворянское гнездо» – роман, написанный И.С. Тургеневым в 1856 – 1858 гг., впервые опубликованный в 1859 г.
«…лопахины начали рубить вишневые сады раневских».   Ермолай Лопахин и Любовь Раневская – персонажи пьесы А.П. Чехова «Вишневый сад» (1903).
Георгий Валентинович Плеханов   (1856 – 1918) – теоретик и пропагандист марксизма, философ, видный деятель российского и международного социалистического движения. Член народнической группы «Черный передел» (1879), затем первой марксистской организации в России «Освобождение труда» (1883). Входил в число основателей РСДРП.

X

«…церковного вина полведра  ». В христианском богослужении особое значение имеет Евхаристия (Святое причастие), таинство, заключающееся в освящении хлеба и вина в статусе плоти и крови Господней и их вкушение верующими. Используемое для этого церковное вино должно быть красным, легким, достаточно сладким и густым.
«…“От врагов Христовых не желаю интересной прибыл”».   Эту резолюцию императрицы Елизаветы приводит С.М. Соловьев (1820 – 1879) в «Истории России с древнейших времен», том 21, глава 3.
«…согласно статье 150‑й церковного устава еврейские синагоги и молитвенные дома должны быть не менее ста саженей от православных церквей».   Это ограничение было оговорено в Своде законов Российской империи, том XII, часть 1, Устав строительный 1900 г., статья 150.
Сажень   – мера длины, 2,14 метра.
«Согласно статье 1416 Уложения о наказаниях, евреям запрещено присвоение христианских имен…»   Статья 1416 Уложения о наказаниях в редакции 1885 г. предусматривала наказание тех, кто будет «именоваться <…> именем другой фамилии», что не включало наименование новорожденных. Эта же статья специально оговаривала наказание для евреев, «виновных в присвоении не принадлежащих им имен и фамилий, а равно в перемене фамилий и имен, под коими они записаны в метрические книги».
«…самолетный пароход  “Некрасов  ”»   Пароход «Некрасов» пароходного общества «Самолет» начал ходить по Волге на линии Нижний Новгород – Астрахань с 1888 г.; следовательно, Путешественник не мог рассказывать о нем в 1882 г.
Мараскиновый крем   – крем с добавлением мараскина, десертного ликера из кислых вишен.
Царицын   – так назывался город Волгоград с 1589 по 1925 г.; с 1925 по 1961 г. – Сталинград.
Абдулки   – прозвище молодых татар‑проводников, сопровождавших приезжих дам на прогулках в Крыму и зачастую служивших объектами курортных романов.
«…номер достал только в «Центральной»».   Гостиница «Ялтинская» была переименована в «Центральную» в 1889 г., на семь лет позже времени рассказа Путешественника.

XI

«…“грандецци”»   – от исп. grandeza, величие, благородство души.
Тора   – первые пять книг Ветхого завета, Пятикнижие Моисеево, продиктованное Моисею Господом. Историческая датировка написания Торы – VI – IV века до нашей эры.
Атрибутивизм   – философское направление, которое утверждает, что существуют только свойства (атрибуты) и что свойства первичны по отношению к вещам. Поэтому свойства, приписываемые, например, идолу, важнее существования самого идола.
«…золотого еврейского интернационала».   Во второй половине XIX века в Европе красным интернационалом называли социально‑революционное движение, черным – орден иезуитов, а золотым – финансовые организации еврейских банкиров.
«… “антисемитизма с человеческим лицом ”».   Аллюзия к лозунгу «социализм с человеческим лицом», выдвинутому чехословацким движением за обновление социализма в 1968 г., которое было подавлено с помощью введения в Чехословакию войск Варшавского договора.
Евгений Николаевич Чириков   (1864 – 1932) – русский писатель, драматург, публицист. Большой резонанс вызвала его пьеса «Евреи» (1904), а также т.н. «инцидент Чириков – Шолом Аш» (1909), когда при обсуждении русского перевода пьесы идишистского писателя Шолома Аша Чирикову было указано, что он как русский не в состоянии понять особенностей еврейского быта. После возражения, что тогда и писателям‑евреям не следует касаться русской тематики, Чириков был обвинен в антисемитизме; выдающийся журналист и известный сионист В. Жаботинский (1880 – 1940) написал в его защиту статью «Асемитизм русской интеллигенции».
Петр Бернгардович Струве   (1870 – 1944) – русский общественный и политический деятель, экономист, публицист, историк. Для I съезда РСДРП в 1898 г. написал «Манифест Российской социал‑демократической рабочей партии». С 1901 г. в эмиграции, в 1905 г. вернулся в Россию. Член ЦК партии кадетов (1905 – 1915). Депутат II Государственной думы (1907). Вдохновитель и участник сборника «Вехи» (1909). Входил в состав правительства генерала П.Н. Врангеля. С 1920 г. снова в эмиграции. В 1941 г. в Париже был арестован немецкими оккупантами как «друг Ленина»; освобождeн после трехмесячного заключения.
«Асемитизм гораздо более <…> только у антисемитского изуверства».   Цитата из статьи П.Б. Струве «Полемические зигзаги и несвоевременная правда», газета «Слово» от 12 марта 1909 г.

XII

«…двенадцати марок».  Немецкая «золотая» марка была введена как валюта Германской империи с 1871 г.
«…оуэновские “рабочие деньги”»  «Рабочими деньгами» называли бумажные знаки, которые, по мнению некоторых социалистов‑утопистов, должны были непосредственно выражать рабочее время.
Alliance Israelite Universelle   – Всемирный еврейский союз, международная организация, основанная во Франции в 1860 г. с целью «защищать права евреев в странах, гражданами которых они являются». В настоящее время занимается финансированием и управлением еврейских школ в разных странах.
Alliance Chretienne Universelle   – соответственно, Всемирный христианский союз.
«…храма Спасителя, еще даже не оконченного».   Кафедральный соборный храм Христа Спасителя в Москве был освящен в 1883 г. Здание храма было разрушено в 1931 г; заново отстроено неподалеку от прежнего места в 1994 – 1997 гг.
Рококисты   – здесь: приверженцы стиля рококо в архитектуре. Примером этого стиля является Андреевская церковь в Киеве, построенная по проекту Б.Ф. Растрелли (1700 – 1771) в 1754 г.
«…которые за свой счет в миллионах экземпляров намеревался издать берлинский книгопродавец Шульце».   «Манифест» издавался Эрнстом Шмайтцнером в Хемнице; к середине 1883 г. было выпущено около 45 тысяч экземпляров.
«Dresden Nachrichten»   («Дрезденские новости») – газета в Дрездене; в 1880‑е гг. имела более 40 000 подписчиков.
«Антисемитские беспорядки в Пресбурге 27 сентября».   Антиеврейские волнения в Пресбурге 27 – 29 сентября 1882 г. (и, затем, 4 августа 1883 г.) были вызваны известиями о «ритуальном убийстве» в деревне Тиса‑Эслар. По газетным сообщениям, ущерб от волнений превысил 5000 флоринов.
Пешт   – восточная равнинная часть города Будапешта, объединившего в 1873 г. города Пешт, Буду и Обуду. Расположена на левом берегу Дуная.
Император Франц‑Иосиф   (1830 – 1916) – император Австрийской империи и король Венгрии с 1848 по 1916 г..
Орден Черного Орла   – высший орден Пруссии с 1701 г. До 1918 г. им были награждены 407 человек.
Михаил Никифорович Катков   (1818 – 1887) – русский публицист, издатель, литературный критик. Редактор газеты «Московские ведомости», основоположник русской политической журналистики. Русский националист, сторонник ограничения прав евреев.
«Московские ведомости  » – газета в Российской империи, принадлежавшая Московскому университету (формально до 1909 г.). Издавалась в 1756 – 1917 гг в Москве. М.Н. Катков редактировал газету с 1851 по 1856 г., а с 1862 г. был ее редактором‑арендатором.
«…Императорский комиссар Экельфалуши  » По‑видимому, имеется в виду Лайош Экельфалуши (1848 – 1911) – венгерский военный деятель, один из организаторов венгерской сельской жандармерии (1881), военный министр Венгрии с 1906 по 1910 гг.
Алексей Сергеевич Суворин   (1834 – 1912) – русский журналист, издатель, писатель, театральный критик и драматург. С 1876 г.владелец петербургской газеты консервативно‑монархической ориентации «Новое время», неоднократно публиковавшей антиеврейские материалы.
Виссарион Григорьевич Белинский   (1811 – 1848) – русский писатель, литературный критик, публицист, философ‑западник. К евреям относился отрицательно как к «торгашам».

XIII

«…народных выступлений во всех четырех губерниях еврейского царства».   Имеются в виду еврейские погромы 1881 г. в черте оседлости, предположительно в Екатеринославской, Киевской, Херсонской и Подольской губерниях.
«Шестнадцать лет спустя…»,   то есть в 1898 г., в разгар т.н. «дела Дрейфуса» во Франции. В 1894 г. капитан генерального штаба еврей Альфред Дрейфус (1859 – 1935) был обвинен в передаче Германии секретных документов и приговорен к разжалованию и пожизненной каторге. Приговор, однако, был оспорен, и полемика вокруг его правомерности расколола общество на защитников Дрейфуса и махровых патриотов‑антисемитов. Кассационный суд в 1899 г. оставил приговор в силе, но смягчил наказание; в том же году президент республики помиловал Дрейфуса. В 1906 г. Дрейфус был окончательно оправдан, восстановлен в армии и награжден орденом Почетного легиона.
Эмиль Золя   (1840 – 1902) – французский писатель, публицист и политический деятель. В 1898 г. опубликовал открытое письмо президенту республики «Я обвиняю», в котором утверждал, что военное министерство намеренно сфальсифицировало документы по делу Дрейфуса. Письмо вызвало большой резонанс; Золя был отдан под суд за клевету и приговорен к 1 году тюрьмы и 3000 франков штрафа, но успел бежать в Англию.
Жюль Гед   (1845 – 1922) – французский политик‑социалист, один из вождей Второго Интернационала. Полагал, что дело Дрейфуса – внутреннее дело буржуазии, которое не затрагивает интересов рабочего класса.
Кишиневский погром 1903 года  – один из самых известных еврейских погромов в Российской империи, произошедший на Пасху, 6 – 7 апреля 1903 г., в губернском городе Бессарабии Кишиневе. Во время погрома было убито около 50 и искалечено около 600 человек. Одним из подстрекателей погрома (в связи с якобы произошедшим в феврале «ритуальным убийством» подростка в городе Дубоссары) был издатель газеты «Бессарабец» П.А. Крушеван. В организации погрома подозревали также жандармское управление Кишинева.
«Я понял весь ужас совершившегося <…> со своей разбойничьей шайкой чиновников …»  Цитата из ответа Л.Н. Толстого от 27 апреля 1903 г. на письмо Э.Г. Линецкого с просьбой выступить с публичным осуждением Кишиневского погрома. Л.Н. Толстой также присоединился к телеграмме‑протесту ряда культурных и общественных деятелей, опубликованному в «Одесских новостях» от 18 мая 1903 г.
«…“человек – это звучит гордо”, как сказали г‑н Дюринг и Максим Горький».   Цитируется реплика босяка Сатина из пьесы Максима Горького «На дне» (1902).
«…генерал Кауфман летом 1873 года напал на татарское племя иомудов».  Эпизод из Хивинского похода 1873 г. под общим командованием генерала К.П. Кауфмана, который завершился установлением российского протектората над Хивинским ханством.
Константин Петрович Кауфман   (1818 – 1882) – русский военный деятель, с 1867 г. генерал‑губернатор Туркестана, командующий войсками Туркестанского военного округа.

XIV

«Первое избиение евреев в Киеве было в 1092 году…»   Дата заимствована из книги П.А. Крушевана «Что такое Россия?». В действительности первый еврейский (или хазарский) погром произошел в Киеве в 1113 г. при вступлении на престол Владимира Мономаха (см. Татищев В.Н. История Российская, часть 2, глава 13; Карамзин Н.М. История государства Российского, том 2 глава 7).
«…в Штольце войска императора и евреи сражались против христианского населения».   Антиеврейские выступления, в которых участвовали более 2000 человек, состоялись в городе Штольце в Силезии в сентябре 1881 г..
«Juden, raus  » (нем.): евреи, вон!
«Сикстинская Мадонна »  – картина итальянского художника Рафаэля Санти (1483 – 1520), написанная в 1512 – 1513 гг., с 1754 г. находится в Галерее старых мастеров в Дрездене. В Галерее представлены также картины перечисленных в тексте выдающихся художников Бартоломе Мурильо (1617 – 1682), Антонио Корреджо (1489 – 1534), Помпео Джироламо Баттони (1708 – 1787), Рембрандта ван Рейна (1606 – 1669) и Антони Ван Дейка (1599 – 1641).
«…шедевр Тициана “Христос с монетой”»   Эта картина итальянского живописца Тициана Вечеллио (1488/1490 – 1576) производила особо глубокое впечатление на Ф.М. Достоевского (по воспоминаниям жены писателя).
«…психастения (psychasthenia)».   Психастения – психическое расстройство, для которого характерны чрезмерная мнительность, впечатлительность, ранимость, нерешительность, неуверенность в себе. Понятие психастении было введено французским психиатром Пьером Жане (1859 – 1947) только в 1894 г..
«…калибана в миниатюре».   Калибан – один из главных персонажей романтической трагикомедии Уильяма Шекспира (1564 – 1616) «Буря», слуга, восстающий против хозяина, грубый, злой, невежественный дикарь.
«…гипертиреоз… конечно, не у ребенка, а у кого‑то из родителей».   Гипертиреоз – синдром, обусловленный переизбытком гормонов в щитовидной железе; может привести к снижению мужской потенции. Гипотиреоз, т.е. недостаток гормонов у беременной женщины может привести к рождению умственно неполноценного ребенка.
Эрих Людендорф   (1865 – 1937) – немецкий генерал‑полковник; с августа 1916 г. фактически руководил всеми операциями германской армии в Первой мировой войне. После окончания войны близко сошелся с Гитлером, принимал участие в Пивном путче (1923), но вскоре разочаровался в нацистах и с 1928 г. перестал участвовать в общественной жизни.
Веймарское государство   (Веймарская республика) – принятое в историографии наименование Германии с 1919 по 1933 г. (по названию демократической конституции, принятой Национальным собранием в Веймаре). Среди прочих деятелями Веймарской республики были перечисленные в тексте Эрнст Шольц (1874 – 1932), министр экономики с 1920 по 1921 г.; Антон Эркеленц (1878 – 1945), член Национального собрания в Веймаре, депутат рейхстага с 1930 г.; Рут Фишер (1895 – 1961), сопредседатель компартии Германии в 1924 – 1925 гг., депутат рейхстага в 1924 – 1928 гг.; Густав Штреземан (1878 – 1929), рейхсканцлер в 1923 г., министр иностранных дел с 1923 по 1929 г.; Густав Носке (1868 – 1946), министр обороны в 1919 – 1920 гг.; Рудольф Гильфердинг (1877 – 1941), министр финансов в 1923 и 1928 – 1929 гг.; Вильгельм Маркс (1863 – 1946), рейхсканцлер в 1923 – 1924 и 1926 – 1928 гг.
Лион Фейхтвангер   (1884 – 1958) – известный немецкий писатель еврейского происхождения. Его роман «Успех» написан в 1930 г.
Йозеф Геббельс   (1897 – 1945) – государственный и политический деятель нацистской Германии, рейхсминистр народного просвещения и пропаганды Германии (1933 – 1945), рейхсляйтер по вопросам пропаганды НСДАП (с 1930 г.), гауляйтер Берлина (1926 – 1945). 1 Мая 1945 г. Геббельс и его жена Магда покончили с собой, предварительно отравив шестерых своих детей.

XV

Цитаты из выступлений Ивана Шимони   представляют собой в основном компиляции из его реальной речи (произнесенной, однако, не на Дрезденском конгрессе), отдельных положений «Манифеста» конгресса в изложении брошюры «Первый международный антисемитическiй конгрессъ», а также из непосредственных извлечений из этой брошюры.
«…Бегун берет себе в союзники некоего Пьера Демерона».   В книге В. Бегуна «Вторжение без оружия» содержатся цитаты из книги, указанной в списке литературы как П. Демерон. «Я обвиняю Израиль», Париж, 1968 г.. Цитаты из «французского публициста де Мерона» приводились также в антисионистском документальном фильме «Тайное и явное (Цели и деяния сионизма)», снятом в СССР в 1973 г. В обоих случаях цитировалась книга: Démeron Pierre. Contre Israël. J.J. Pauvert, ed. Paris, 1968.
Феодосий Семенович Маяцкий  – автор нескольких антисионистских и антииудаистстких брошюр, выпущенных в конце 1950‑х – начале 1970‑х гг. издательствами Молдавской ССР.
«…первой антиеврейской брошюры композитора Рихарда Вагнера».   Выдающийся немецкий композитор Рихард Вагнер (1813 – 1883) был известным антисемитом. В 1850 г. он опубликовал памфлет «Еврейство в музыке» («Das Judenthum in der Musik») под псевдонимом К. Freidenker (Свободомыслящий), переизданный в расширенном варианте под собственным именем в 1869 г.
Григорий Ефимович Распутин (Новых)   (1869 – 1916) – крестьянин села Покровское Тобольской губернии. Приобрел известность благодаря тому, что был другом семьи последнего российского императора Николая II и императрицы Александры Федоровны, на которых имел большое влияние.
Арон Самуилович Симанович   (1873 – 1978) – мозырский купец, ювелир, входивший в близкое окружение Г. Распутина. Эмигрировал, в 1921 г. выпустил в Риге книгу «Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина». По окончании Второй мировой войны обосновался в Монровии (Либерия), был личным другом президента страны У. Табмена.
«…крупнейшие еврейские дельцы».   В. Бегун приводит фамилии влиятельных российских еврейских деятелей, упоминаемых в книге А. Симановича «Распутин и евреи»: барона Альфреда Гинзбурга (1865 – 1936), золотопромышленника; Марка Варшавского (1844 – 1922), промышленника, сахарозаводчика; Генриха Слиозберга (1863 – 1937), юриста, автора книги «Правовое и экономическое положение евреев в России», 1907; Льва Бродского (1852 – 1923), сахарозаводчика; Герасима Шалита, петербургского финансиста, одного из учредителей строительного общества «Новый Петербург»; Эммануила Манделя (1851 – 1916) – а не Менделевича, как у Бегуна, – юриста, предпринимателя, общественного деятеля; Якова Полякова (1832 – 1909), финансиста, предпринимателя.
Сергей Юльевич Витте   (1849 – 1915) – граф, русский государственный деятель, министр путей сообщения (1892), министр финансов (1892 – 1903), председатель Комитета министров (1903 – 1905), председатель Совета министров (1905 – 1906). Фактический автор царского манифеста 17 октября 1905 г. о даровании конституции. Третьим браком (1892) был женат на М.И. Лисаневич (в девичестве Нурок), еврейке, принявшей православие.
«…белорусском журнале  “ Неман  ” ».  Статья В. Бегуна «Вторжение без оружия» была опубликована в журнале «Неман» (Минск), № 1 за 1973 г., с. 100 – 114.
Анатолий Васильевич Луначарский   (1875 – 1933) – русский революционер, советский государственный деятель, писатель, публицист, искусствовед. С 1917 по 1929 г. первый нарком просвещения.
Рептильная пресса   – продажная пресса, из корыстных побуждений угодливо проводящая чьи‑нибудь мнения (от «рептилия» – пресмыкающееся животное). Выражение обычно связывают с именем канцлера Бисмарка, который называл «рептилиями» тайных врагов государства. В 1868 г., отвечая на заседании прусского ландтага на вопрос об использовании средств из секретного фонда, он заявил: «…  мы заслуживаем вашу благодарность, преследуя зловредных рептилий до их нор, чтобы видеть, чем они заняты». Но левая печать вскоре выяснила, что деньги из этого фонда идут на подкуп немецкой прессы, после чего фонд стали называть «рептильным».
Жан‑Жак Руссо   (1712 – 1778) – французский писатель и мыслитель, полагавший, что государство возникает в результате всеобщего «общественного договора», согласно которому верховная власть в государстве принадлежит всему народу.
«…беглым шагом александрийского стиха».   Классический (французский) александрийский стих представляет собой строго организованный двенадцатисложный стих с цезурой после шестого слога и с обязательным смежным расположением попеременно то двух мужских, то двух женских рифм.

XVI

«…стихи под псевдонимом “Людмила Власовская ”».   Людмила Влассовская – институтка, героиня романов популярной детской писательницы Лидии Чарской (1875 – 1937), один из романов которой называется «Люда Влассовская» (1904).
«…Стихи так и называются  “8‑го сентября 1882 года  ”»  – 8 сентября 1882 г. состоялся въезд в Москву императора Александра III и императрицы Марии Федоровны.
Харадж   – в мусульманском законодательстве государственный налог, который взимается за пользование землей. Этот вид налога брался с иноверцев – владельцев земель, которые были завоеваны мусульманами. Подушный налог на иноверцев называется джизья и платится наряду с хараджем.
«…у нас на 70 миллионов 3 миллиона».   По оценкам, в 1880 г. из 85 миллионов населения Российской империи 4 миллиона составляли евреи.
«…необрезанный серебряный червонец, или, как его называют, – гульден».   Серебряные и золотые монеты – гульдены – выпускались в XIX веке южнонемецкими государствами, некоторыми швейцарскими кантонами, Австрией и Нидерландами. При этом возникала опасность мошенничества: обрезания краев монеты, что уменьшало содержание в ней серебра.
«…Аарон и другие поклонники золотого тельца».   Согласно Библии (Исход, 32: 1 – 4), Аарон, старший брат Моисея, чтобы успокоить народ, роптавший в отсутствие Моисея, призванного Богом на гору Синай, сделал из собранных золотых украшений золотого тельца, идола, которому евреи начали поклоняться. Возвратившийся Моисей впал в гнев, разбил скрижали Завета, врученные ему Богом, и уничтожил тельца.
«…в Киеве запрещают играть постоянной труппе малороссов».   В 1876 г. т.н. Эмский указ императора Александра II запретил ставить украинские театральные представления (запрет был снят в 1881 г.). Однако в 1884 г. вновь последовал запрет на украинские театральные представления во всех малороссийских губерниях.
«…Молдаване любят русских. Русские не пролили ни капли крови, колонизируя эти земли».   Присоединение к Российской империи Молдавии или ее отдельных частей в той или иной мере было причиной многочисленных русско‑турецких войн, начиная с Прутского похода Петра I (1711 г.) до войны 1877 – 1878 гг.
«Народ русский! Храброе потомство храбрых славян! <…> никакие силы человеческие вас не одолеют».   Слова из манифеста императора Александра I к русскому народу 6 июля 1812 г.. Были выбиты на одной из мраморных панелей в храме Христа Спасителя в Москве.
«…ресторан “Zur Großen Wirtschaft”».   Ресторан, расположенный в парке Großer Garten, особенно любимый Ф.М. и А.Г. Достоевскими во время их пребывания в Дрездене.
Джоаккино Антонио Россини   (1792 – 1868) – выдающийся итальянский композитор, автор 39 опер, духовной и камерной музыки.

XVII

«…Живые еврейские черты становятся ЖИВЫМИ чертами этой системы».   Эти слова, важные для дальнейшего изложения, не содержатся в речи Ивана Шимони, как она процитирована в брошюре «Первый международный антисемитическiй конгрессъ».
«…Первое января 1953 год, четверг…»  Здесь и далее приводятся цитаты из советских газет конца 1952 – начала 1953 годов.
«Врачи‑убийцы, ставшие извергами рода человеческого».  13 января 1953 г. было опубликовано сообщение ТАСС о начале т.н. «дела врачей», уголовного дела против группы видных советских врачей, обвиняемых в заговоре и убийстве ряда советских партийных и государственных деятелей. Большинство обвиняемых были евреями, в связи с чем огласка дела приобрела антисемитский характер и влилась в более общую кампанию по борьбе с «безродным космополитизмом», проходившую в СССР в 1947 – 1953 г. После смерти Сталина все арестованные по «делу врачей» были освобождены, восстановлены на работе и полностью реабилитированы.
«…первого дня “радикальных перемен”».   Имеется в виду 13 января 1953 г., день опубликования Сообщения ТАСС.
«…агент иностранной разведки Гуревич С.Д.».   Возможно, Самуил Давидович Гуревич (1904 – 1952, расстрелян), журналист, переводчик, главный редактор журнала «За рубежом». Был мужем Ариадны Эфрон (1912 – 1975), дочери поэтессы Марины Цветаевой.
«… Каково бы ни было национальное происхождение…»   Здесь и далее приводятся цитаты из опубликованного текста речи И.Г. Эренбурга при вручении ему Международной Сталинской премии «За укрепление мира между народами».
Илья Григорьевич Эренбург   (1891 – 1967) – русский советский прозаик, поэт, переводчик с французского и испанского языков, публицист и общественный деятель. Лауреат Сталинских премий первой степени (1942, 1948), Международной Сталинской премии «За укрепление мира между народами» (1952), награжден многими орденами. Вице‑президент Всемирного совета мира с 1950 г. Депутат Верховного Совета СССР с 1950 г.
«…сценка в романе “Буря ”».   Этот эпизод содержится в романе И.Г. Эренбурга «Девятый вал» (не «Буря»), написанном в 1951 – 1952 гг.; впоследствии автор сожалел, что написал этот роман и никогда не переиздавал его.
«…профессиональный предатель Райцин».  С 20 по 27 ноября 1952 г. в Праге происходил показательный суд над группой видных деятелей Коммунистической партии Чехословакии («процесс Сланского»). Одним из подсудимых был Бедржих Рейцин (1911 – 1952), на момент ареста – заместитель министра национальной обороны. Из 14 обвиняемых 11 были евреями, которым инкриминировались связи с международным сионизмом. Б. Рейцин был повешен в числе других приговоренных к смертной казни. Он обвинялся, в частности, в выдаче гестапо народного героя коммуниста Юлиуса Фучика (1903 – 1943), хотя в то время (с 1940 г.) находился в СССР. В связи с тем что он после 1948 г. принимал активное участие в репрессиях против высшего командного состава чехословацкой армии, комиссия 1963 г. по реабилитации, отменив судебное решение 1952 г. в отношении Б. Рейцина, не рекомендовала его партийную реабилитацию.

XVIII

Густав Адольф фон Рохов   (1792 – 1847) – прусский государственный деятель консервативного направления. С 1834 до 1842 г. был министром внутренних дел и полиции.
«…Книга эта называлась  “Друг детей  ”».  Речь идет о книге Фридриха фон Рохова (1734 – 1805) «Друг детей. Книга для чтения в сельских школах». Бранденбург и Лейпциг, 1776.
«…в царстве  “Волшебной флейты  ”».  «Волшебная флейта» – последняя опера‑сказка Моцарта, поставленная в 1791 г. за два месяца до смерти композитора.
Фидий ( ок. 490 до н. э. – ок. 430 до н. э.) – древнегреческий скульптор и архитектор, один из величайших художников периода высокой классики.
«Schürzenstipendien».  Дословно: стипендия, выплачиваемая «из фартуков» (нем. Schürzen ).
Рудольф (венг. Rezső) Делл‑Адами   (1850 – 1888) – венгерский юрист, адвокат и преподаватель университета.
«Internationale Monatsschrift  » – журнал, издававшийся в 1880‑х гг. в Хемнице Эрнстом Шмайцнером, где печатался, в частности, философ Фридрих Ницше (1844 – 1900), порвавший в 1884 г. со Шмайцнером из‑за его антисемитизма.
«…втором международном антисемитическом конгрессе, который должен состояться в марте 1883 года».   Второй конгресс прошел в Хемнице в апреле 1883 г. под председательством Отто Глагау (1834 – 1892), немецкого журналиста и политического деятеля‑антисемита, и Ивана Шимони. Третий конгресс состоялся в 1886 г. в Касселе, четвертый и последний под таким названием – в 1889 г. в Бохуме; в этих двух конгрессах, однако, принимали участие преимущественно немецкие антисемиты.

Заключение

Юлиус Лангбен   (1851 – 1907) – немецкий поэт, политический публицист консервативно‑националистического направления. Отличался крайним антисемитизмом. Его произведения активно использовались нацистской пропагандой.
Мамбрин  – языческий король, персонаж средневековых рыцарских романов, голову которого украшает шлем из чистого золота. В романе Мигеля Сервантеса (1547 – 1616) «Дон Кихот» заглавный герой принимает за шлем Мамбрина начищенный до блеска медный таз для бритья.
«…по поводу ребячьих фантазий Герберта Уэллса, невзлюбившего бороду Маркса».   Английский писатель Герберт Уэллс (1866 – 1946), посетив Советскую Россию в 1920 г., писал в книге «Россия во мгле» по поводу многочисленных изображений Маркса, которые он увидел в своей поездке: «…  Мне неудержимо захотелось обрить Карла Маркса. Когда‑нибудь, в свободное время, я вооружусь против «Капитала» бритвой и ножницами и напишу “Обритие бороды Карла Маркса”».  
«…густые усы осетинского сапожника и маленькие усики австрийского официанта».   Сапожником был отец Сталина (по происхождению, возможно, осетин); официантом одно время был Алоис Гитлер‑младший – не отец Адольфа Гитлера, а его единокровный брат.
Фридрих Юлий Шталь  (1802 – 1861) – прусский юрист и политический деятель еврейского происхождения, еще в молодости принявший лютеранство. Был профессором в Эрлангене, затем в Вюрцбурге, а с 1840 г. в Берлине. Пожизненный член первой палаты прусского ландтага с 1849 г.. В парламенте принадлежал к феодально‑консервативной партии, выступал против эмансипации евреев.
«Поэзия и правда: из моей жизни »  (нем. «Dichtung und Wahrheit: aus meinem Leben») – автобиографическое сочинение Иоганна Вольфганга Гете; писалось с 1811 по 1831 г. Повествование охватывает события с 1749 по 1775 гг., то есть со дня рождения Гете до его переселения в Веймар.
Иоганн Вольфганг фон Гете   (1749 – 1832) – великий немецкий писатель, государственный деятель, мыслитель и естествоиспытатель.
Готфридова хроника  – «Историческая хроника» (1633 г., переиздана в 1702 г.) – собрание исторических анекдотов, написанное Иоганном Филиппом Абелиным (около 1600 – 1646) под псевдонимом Иоганн Людвиг Готфрид.
«…картину, клеймящую их стыдом и позором, все еще можно было разглядеть на стене Мостовой башни».  На Мостовой башне во Франкфурте‑на‑Майне в течение ста лет (до 1811 г.) была вывешена картина «Поношение евреев», изображавшая замученного евреями младенца и свинью, которую обступили поклоняющиеся ей евреи.
«…еврея, венецианского купца».   Имеется в виду Шейлок, центральный персонаж пьесы У. Шекспира «Венецианский купец», еврей‑ростовщик.
«…в сем христианнейшем из миров поэты – жиды».   Строки из «Поэмы конца» (1924) Марины Цветаевой (1892 – 1941), выдающегося русского поэта XX века.
Данте Алигьери   (1265 – 1321) – великий итальянский поэт, часто называемый «отцом итальянского языка». Был приговорен к изгнанию из родной Флоренции в 1301 г. (приговор отменен городским советом Флоренции в 2008 г.) и умер в Равенне, где и похоронен; тем не менее в 1829 г. в соборе Санта‑Кроче во Флоренции было воздвигнуто его надгробие.
Джордж Гордон Байрон  (1788 – 1824) – выдающийся английский поэт‑романтик. В 1816 г. покинул Англию; в 1823 г. на собственные средства снарядил отряд солдат, с которым отплыл в Грецию для борьбы за ее независимость от Османской империи. Умер от лихорадки в 1824 г. в Миссолонги; похоронен в родовом склепе в Англии.
«Еврейская мелодия (Из Байрона)»   – стихотворение Михаила Лермонтова (1814 – 1841), написано в 1836 г. как вольный перевод стихотворения Байрона «My Soul is Dark» из его книги «Еврейские мелодии» (1815).

Григорий Никифорович 
Дрезденские страсти прекрасной эпохи

Европейцы вспоминают о последних десятилетиях девятнадцатого века с завистью, уважительно именуя их «прекрасной эпохой», la belle époque . В самом деле: в те годы, по всеобщему убеждению, мир и гуманизм окончательно победили. Науки и искусства процветали. Цивилизованное человечество уверенно шло по пути прогресса, пара и электричества, покоряя природу, соединяя каналами моря и океаны и неся свет просвещения отсталым народам колоний. Былое феодальное неравенство сословий перед законом осталось в прошлом. Свобода и равенство, – но не братство, – восторжествовали. Бунтари успокоились и, подчинившись закону, добились права заседать в парламентах. И общественная гармония не нарушалась бы ничем, если бы не вечная проблема: евреи.
На этот раз вопрос был не в религиозных разногласиях – хотя о них тоже не забывали. Но оказалось, что евреи, коварно воспользовавшись предоставленным равенством, приобрели слишком большой вес в экономике, особенно в сфере денежного обращения. Собственно, так было и раньше; но тогда зависимость от еврейского капитала сдерживал не только обычай, одобрявший, при необходимости, ограбление евреев, но и закон, их не защищавший. Теперь же оставался лишь обычай, с которым закон вступил в противоречие, подлежащее, по справедливости, устранению.
Тем самым началась очередная глава многовековой истории антисемитизма: решение «еврейского вопроса» в рациональном, гуманном и просвещенном европейском обществе. Естественно, в новые времена решать его следовало тоже по‑новому: через парламентскую процедуру и создание соответствующих политических партий, сначала в рамках отдельных государств, а потом и в международных масштабах. И процесс, как теперь сказали бы, пошел.

* * *

Первый международный антиеврейский конгресс состоялся в Дрездене в сентябре 1882 года. Делегаты и приглашенные лица – всего около 300 человек – заседали на берегу Эльбы в залах Helbigschen Etablissement под наблюдением саксонской полиции. Репортеры были допущены на конгресс не сразу и с определенными ограничениями[1], из‑за чего это событие не получило слишком громкую известность. Мало кого оно интересовало и в дальнейшем: движение политического антисемитизма в Германии и Венгрии, сумевшее в последующие годы послать нескольких своих представителей в парламенты этих стран, постепенно заглохло, а с делом Дрейфуса центр борьбы с «еврейским засильем» переместился во Францию. Вплоть до Второй мировой войны о Дрезденском конгрессе можно было узнать лишь из энциклопедий (например, в еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона[2]) и очень немногочисленных статей[3].
Одну из причин этого сформулировали еще древние: verba volant, scripta manent – слова улетают, то, что написано, остается – а Дрезденский конгресс оставил после себя лишь маленькую книжечку в 16 страниц текста, изданную в городе Хемнице. Она называлась «Манифест к правительствам и народам христианских государств, которым угрожают евреи» («Manifest an die Regierungen und Völker der durch das Judenthum gefährdeten christlichen Staaten»)[4] и, кроме собственно манифеста и списка организаторов конгресса, включала краткий отчет о его работе, восемь тезисов, принятых конгрессом в целом, и, отдельно, четыре тезиса, предложенные двумя баронами‑землевладельцами в качестве представителей немецкого крестьянства. Ее содержание можно было бы свести к лозунгу: «Антисемиты всех стран, соединяйтесь!» – для завоевания власти парламентским путем, а если понадобится, то и революционным.
И осталось незамеченным, что издатель, напечатавший «Манифест», в следующем году выпустил гораздо более полное описание Дрезденского конгресса: девяностостраничную брошюру с подзаголовком «Der erste internationale Antisemiten‑Congress». Слово «antisemiten» заменило «antijüdischen» – так официально именовался конгресс – из‑за того что подзаголовок был буквальным переводом настоящего названия: «Первый международный антисемитическiй конгрессъ»[5]. Брошюра была написана по‑русски, на языке, неизвестном большинству западных исследователей и сейчас – а уж в 1883 году и подавно. Стоит заметить, что прилагательное «антисемитский» в русском языке в то время только появлялось – более распространенной была калька с французского «antisémitique».
Автор брошюры неизвестен: его имени нет ни под текстом, ни над ним. Он лично участвовал в конгрессе и сообщил, что там были еще «3 – 4 более или менее негласных и совершенно ничего не говоривших русских ». Автор недурно владел пером – он ясно излагал свои соображения, какими бы мутными по существу они ни были. И, наверное, был не беден: вряд ли опытный Эрнст Шмайтцнер – публиковавший, в частности, труды философа Ницше и проигравший тому судебный процесс[6] – согласился бы на заведомо убыточное издание, если бы оно не было напечатано за счет автора; впрочем, тираж тоже не был указан. Но, конечно, все это лишь догадки, так же как и предположение, что автора, скорее всего, следует искать среди тех, кто в восьмидесятые годы позапрошлого века был близок к российским газетам, явно враждебным евреям: «Новому времени» в Петербурге, «Московским ведомостям» в Москве, «Киевлянину» в Киеве, «Виленскому вестнику» в Вильно, «Новороссийскому телеграфу» в Одессе…
Ясно, что издание на русском языке не могло найти спроса в Европе, – но и в России, судя по всему, оно успехом не пользовалась. До уровня политической борьбы партий, к чему призывал Дрезденский конгресс, русский «умственный» антисемитизм тогда еще не дорос – какие партии в абсолютной монархии! Хотя споры вокруг еврейского вопроса в России уже кипели и о европейском антисемитизме было известно. К этому движению относились с большим уважением: даже почтенный И.С. Аксаков, на время забыв о своих славянофильских убеждениях, призывал учиться антисемитизму у Запада. Он писал в 1881 году в газете «Русь»: «Антисемитическое движение, антисемитический союз, возникший недавно в Германии, в стране, стоящей во главе европейской культуры, – это не есть исчадие религиозной нетерпимости, продукт грубого невежества, ретроградства и т.д., как думают наши наивные “либералы”. Это есть признак времени, свидетельствующий о пробуждении общественного сознания, – пробуждении, может быть, слишком позднем »[7]. С другой стороны, страстная «Декларация» 1890 года философа и писателя В.С. Соловьева заканчивалась словами: «…  мы самым решительным образом осуждаем антисемитическое движение в печати, перешедшее к нам из Германии, как безнравственное по существу и крайне опасное для будущности России » (опубликовать «Декларацию» в России так и не удалось: она вышла в свет в Париже и Вене, но без упоминания о Германии)[8].
Трактат же «Первый международный антисемитическiй конгрессъ» оказался невостребованным и покрылся пылью на полках библиотек почти на целое столетие. Но в середине семидесятых годов прошлого века с ним познакомился писатель Фридрих Горенштейн, который написал на его основе свое исследование начал современного антисемитизма – документальную повесть «Дрезденские страсти». Как Горенштейн нашел этот раритет в Москве, в спецхране ли библиотеки, в каком‑нибудь архиве или у кого‑то из знакомых – неизвестно. В наши дни всемирный библиотечный каталог WorldCat, охватывающий около 72 тысяч библиотек в 170 странах, указывает Национальную библиотеку Израиля как единственное место, где сейчас хранится «Первый международный антисемитическiй конгрессъ». Ознакомиться с его текстом нам удалось с помощью профессора Еврейского университета в Иерусалиме доктора Шмуела Зильберга и его жены Наташи, которым мы чрезвычайно благодарны.

* * *

«Дрезденские страсти», книга в двести страниц, была впервые напечатана лишь в 1993 году нью‑йоркским издательством «Слово/Word», руководимым подвижницей русской литературы Ларисой Шенкер[9]. Горенштейн искусно воспользовался попавшим в его руки материалом для воссоздания атмосферы конгресса и нарисовал яркие портреты действующих лиц, как реальных, так и вымышленных. Всего один пример: крупный землевладелец барон фон Тюнген‑Росбах со слезами на глазах описывает конгрессу жалкое положение немецкого крестьянина, попавшего в руки еврейских корчмарей:
…господа, – произнес он после паузы, справившись с волнением и подняв руку, словно подчеркивая значение своих слов, – воздержанные по природе своей, немецкие крестьяне должны обязательно выпить ежедневно определенное количество продаваемой евреями водки, которое так по‑еврейски хитро рассчитано, что оставляет за крестьянами силу работать, но не дает им вполне быть трезвыми. 
Эту замечательную тираду Горенштейн не выдумал, а с минимальными изменениями воспроизвел выступление некоего делегата – «бодрого старика гордого вида и аристократических манер », – дословно процитированное автором «Первого международного антисемитического конгресса».
Можно не сомневаться: если бы сорок лет назад существовал интернет, писатель обязательно разыскал бы и другие красочные подробности, которые сопровождали конгресс[1,10], и расцветил бы ими свое повествование. Чего стоила хотя бы «наглядная агитация», украшавшая зал заседаний: окруженные пальмами в кадушках портреты двух императоров – Германии и Австро‑Венгрии, – а также саксонского короля. Или благоговейно помещенный в один ряд с царственными особами портрет жертвы недавнего «ритуального убийства» в венгерском городке Тиса‑Эслар: беспомощная девочка‑подросток Эстер Шолимоши стоит босиком на фоне синагоги и одноэтажного домика, перед которым видна зловещая фигура еврея‑мясника. (Девочка пропала в июле 1882 года; через год обвиненные в убийстве евреи, вопреки возмущению местного населения, были оправданы окружным судом, а в 1884 году – и Верховным судом Венгрии[11].) Не прошел бы, наверное, Горенштейн и мимо прогулки по Эльбе делегатов конгресса вместе с дамами: по пути пароходик причалил к ресторану, владелец которого симпатизировал евреям, почему ему и было предложено – в шутку, разумеется, – подписаться на антиеврейскую газету. После ожидаемого отказа нечестивец был проклят, и водная прогулка продолжилась под дружное пение «Deutschland, Deutschland über Alles», что несколько противоречило заявленному интернациональному характеру конгресса.
Но и без интернета писатель Фридрих Горенштейн при работе над «Дрезденскими страстями» проштудировал немало книг, журналов и газетных статей конца XIX – начала ХХ века. Об этом можно судить по скрупулезному воспроизведению примет эпохи, благодаря чему занимательная фабула – рассказ об участии в конгрессе пятерых делегатов из России – приобретает особенное правдоподобие. Внимательное изучение Горенштейном различных источников во многом повлияло даже на создание образов самих этих персонажей.
Например, Рассказчик, от лица которого ведется повествование, – очевидный автор «Первого международного антисемитического конгресса». Такой прием, естественно, позволяет обильно цитировать текст брошюры; но писатель добавляет в рассуждения персонажа то, чего в тексте нет – приверженность Рассказчика социалистическим убеждениям, – и демонстрирует на этом примере, что сочетание социализма и антисемитизма психологически вполне допустимо.
Другой персонаж, Путешественник, по оценке Рассказчика, человек «умный и весьма озабоченный судьбой нашего русского отечества» . Он не социалист, а скорее русский националист, стремящийся подвести под свои антисемитские воззрения «научный» фундамент. Он заявляет на конгрессе: «Дарвин предсказал, что человечество по закону наследия должно остаться со временем без левой руки, деятельность которой все более атрофируется. Евреи в организме человечества – это все та же левая рука» , – а следовательно, могут быть устранены без ущерба для этого организма.
Такая удивительная по своему невежеству трактовка эволюционной теории тоже не придумана Горенштейном. Она содержится в книге П.А. Крушевана «Что такое Россия? Путевые заметки»[12], изданной в Москве в 1896 году, причем высказывает ее также некий «путешественник», встреченный автором на пароходе, плывущем по Днепру. Более того, чуть не половина замечаний горенштейновского Путешественника позаимствована из той же книги. Здесь и рассуждения о паразитизме евреев на теле человечества, и упоминание о первом еврейском погроме в Киеве восемь (теперь уже девять) веков назад, и раздражение тем, как неблагодарные грузины в тифлисских номерах коверкают великий русский язык…
Книга Крушевана, несомненно, повлияла на возникновение образа Путешественника, но настоящего Крушевана вряд ли можно считать его прямым прототипом. П.А. Крушеван (1860 – 1909) был фигурой гораздо более зловещей. В год выхода книги – 1896‑й – он основал в Кишиневе газету «Бессарабец», очень быстро ставшую ведущей среди российских черносотенных изданий. Именно антиеврейские статьи «Бессарабца», по мнению многих современников, отчасти спровоцировали страшный кишиневский погром 1903 года – о чем наверняка знал Фридрих Горенштейн. В том же году П.А. Крушеван первым опубликовал знаменитую фальсификацию «Протоколы сионских мудрецов» (под заглавием «Программа завоевания мира евреями») в принадлежавшей ему петербургской газете «Знамя». Высшей точкой его карьеры политика‑антисемита, руководителя бессарабского отделения Союза русского народа, стало избрание во Вторую Государственную думу. Дело его не пропало: и по сей день некоторые историки усердно трудятся над развенчанием «черного мифа о государственно‑охранительном движении начала ХХ века как движении погромщиков и антисемитов » и реабилитацией светлого имени оклеветанного Крушевана[13].
С гораздо большей уверенностью можно назвать вероятный прототип еще одного героя (вернее, героини) «Дрезденских страстей» – восторженной и порывистой Надежды Степановны. В 1900 году журнал «Русский архив», издававшийся П.И. Бартеневым (1829 – 1912), напечатал подборку писем Н.С. Соханской (1825 – 1884), российской писательницы, известной под псевдонимом Кохановская[14]. Из них следует, что она, как и Надежда Степановна у Горенштейна, в 1866 году ездила на Волынь; выступала в Москве, в Обществе любителей русской словесности; выставляла на стол для простого народа в своем деревенском доме угощения со всем лучшим «начиная с осетрины и до бланманже »; возмущалась графом Толстым, приводившим ее в «нравственный ужас », – совпадения между поступками и словами героини книги Горенштейна и письмами ее прототипа легко множить и дальше. Даже звали Соханскую так же – Надеждой Степановной.
У Горенштейна Надежда Степановна олицетворяет «тип первых русских женщин‑антисемиток в полном смысле этого слова»  – так говорит о ней Рассказчик. И хоть непосредственно в тексте писем Н.С. Соханской нет ни слова о евреях и о ее отношении к ним, подстрочное примечание сообщает, что на Волынь она ездила не просто так, а «с целью помочь бедному православному люду, страдавшему от евреев ». Писательница помогла организовать религиозно‑просветительское Свято‑Георгиевское братство среди крестьян села Яполоти Ровенского уезда Волынской губернии. Ею был создан также общественный «банк» с намерением ослабить зависимость крестьян от «жидов», которым платились «жидовские проценты»[15]. Увы, затея наивной и непрактичной благотворительницы не удалась: весь капитал «банка» быстро был растрачен на ссуды, и отдавать их члены братства не спешили. Впоследствии в письме крестьянам Н.С. Соханская горестно констатировала: «До меня дошли даже слухи, что многие берут деньги из кассы на попойку и пропивают их в корчме у неверного жида» [15].
При Надежде Степановне состоит Павел Яковлевич, ее гражданский муж, человек основательный и образованный, при случае без труда приводящий квалифицированные ссылки на статьи законов Российской империи. Педант Павел Яковлевич не может удержаться от того, чтобы не сделать очередное замечание своей увлекающейся партнерше: то она неверно припомнит строчки поэтессы Жадовской, то заявит, что выступала в том же зале, что и Пушкин, Гоголь и Жуковский, то назовет «стародавними стихами» цитату из «Евгения Онегина»… По существу Павел Яковлевич выступает в роли комментатора Надежды Степановны; и действительно, эти его реплики в точности совпадают с примечаниями, сделанными публикаторами к письмам Н.С. Соханской в «Русском архиве».
Последний из российских делегатов, Купец, изображен одним «из тех простых, славных, может, русских людей, с которыми можно поговорить о жидах за блинами, но которых нельзя привлекать к серьезному решению еврейского вопроса ». Это – мнение Путешественника, осуждающего прямолинейность и меркантильность Купца; но многие высказывания Купца и его наблюдения народной жизни можно отыскать в той же книге Крушевана, откуда родом и Путешественник. Они – братья, просто Путешественник, как и положено интеллигенту, приверженец антисемитизма «с человеческим лицом», а Купец в таких тонкостях не разбирается. С Достоевским он не только не знаком лично – как эрудит Павел Яковлевич, – но и наверняка не читал даже его «Еврейский вопрос».
Творчество писателя Фридриха Горенштейна в определенном смысле можно рассматривать как непрерывную полемику с творчеством писателя Федора Достоевского, которого Горенштейн иногда называл своим «оппонентом». Казалось бы, тематика «Дрезденских страстей» давала возможность развернутого спора с антиеврейскими взглядами Федора Михайловича – но они упомянуты в книге лишь однажды, да и то вскользь. Тем не менее тень великого писателя в книге все же присутствует – благодаря многим неявным цитатам из воспоминаний А.Г. Достоевской о пребывании четы Достоевских в Дрездене.

* * *

«Дрезденские страсти» нельзя целиком отнести ни к художественной прозе, ни к публицистике: оба жанра сосуществуют в этой книге на равных. Вдобавок по глубине историко‑экономического анализа общественных проблем, рассмотренных в ней, книга Горенштейна вполне могла бы рассматриваться как солидная научная работа. Возможно, это обстоятельство тоже ограничивало круг ее читателей: в уже довольно многочисленной литературе о Горенштейне ей посвящена лишь одна статья[16] и несколько страниц в книге[17].
Критерии оценки качества научных работ более или менее одинаковы во всем мире; главный среди них – новизна и оригинальность результатов работы. Этому критерию «Дрезденские страсти» удовлетворяют полностью. Их автор первым подметил, доказал и проанализировал весьма важное обстоятельство: Дрезденский конгресс обозначил момент, когда идеологическими основами рассуждающих антисемитов все более становились соображения социальные и даже социалистические. В этом анализе Фридриху Горенштейну помог классик марксизма Фридрих Энгельс.
Многие участники Дрезденского конгресса примыкали к социалистам – так в то время называли всех борцов за счастье простого народа. А ведущим немецким социалистом‑антисемитом конца XIX века был изгнанный из Берлинского университета доцент Евгений Дюринг, имя которого слыхал всякий получавший высшее образование в Советском Союзе, поскольку в обязательную программу по марксистско‑ленинской философии входила книга Энгельса «Анти‑Дюринг» (1878). Ее, конечно, никто не читал; но вот Горенштейн прочел – думается, потому, что Энгельс, разносивший в пух и прах экономические и политические взгляды Дюринга, посмеивался и над его нелюбовью к евреям, в частности к еврею Марксу. А прочитав и сопоставив аргументы Энгельса с содержанием «Первого международного антисемитического конгресса», пришел к выводу: «всякий современный антисемитизм неизбежно связан с социализмом ».
Социализм был мечтой и Маркса, и Энгельса, и Дюринга, но социализм Дюринга был не только классовым, а и расовым. Трудность свержения несправедливого капиталистического строя, по Дюрингу, состоит в том, что он основан на смычке евреев‑капиталистов как расовой общности. Значит, борьба за социализм автоматически означает борьбу с евреями – не с иудейской религией, как это было при феодализме, а с евреями вообще.
Самого Дюринга на конгрессе не было, но его последователи были, и именно они активно проводили свою, новейшую линию антисемитизма. Горенштейн красочно изобразил перепалку между тремя делегатами:
В этот спор антисемита‑поэта Иштоци и антисемита‑теолога Толлора вмешался антисемит‑философ, антисемит‑ученый Генрици. 
– Первый и самый радикальный теоретик антисемитизма Дюринг, – заявил он, – желает очищения религии, как и жизни арийских народов, от всякого семитического влияния. Этому стремлению обязано движение своим именем. Оно направлено не против религии, а против расы. 
Такая установка прекрасно согласовалась с другой максимой социалиста Дюринга: «Труд производит, насилие распределяет ». Энгельс, правда, резко возражал, обещая победу социализма мирным путем, за счет чисто экономических преимуществ нового строя, без насилия. Но, как учили все те же Маркс‑Энгельс, критерий истины – практика: последующая история социализма подтвердила, что прав оказался Дюринг, а не Энгельс. А раз насилие при строительстве социализма необходимо, то, констатировал писатель Горенштейн, «…антисемит‑погромщик является составной частью революционной массы, на которую приходится опираться социализму любого направления ».

* * *

Намерения и выводы делегатов Дрезденского конгресса были весьма серьезными. Более либеральные христианские социалисты (их лидером был пастор Штеккер, священник при дворе императора Вильгельма) говорили о необходимости «…  постепенного вытеснения   еврейства из всех позиций, завоеванных ими меж христианских народов ». Радикалы же заявляли, что «…  еврейский вопрос – прежде всего вопрос расы или крови и может быть решен только полным выделением   всего еврейского элемента из христианских или арийских государств »[17]. Семантическая разница между «вытеснением» и «выделением» для нас мало ощутима, но современникам она была понятна. Если одни считали, что евреи, при условии отказа от своего еврейства и перехода в христианство, все‑таки могут оставаться частью общества, то другие настаивали на непременном изгнании всех – даже крестившихся – евреев из Европы как расово чуждых.
Вопрос о методах «вытеснения» или «выделения» евреев из арийских государств на конгрессе специально не обсуждался, но несколько идей были все же выдвинуты. Так, «Манифест» призывал относиться к евреям как к подданным чужого государства – ведь они и так, поддерживая друг друга, составляют «государство в государстве». Поэтому евреев нельзя назначать на государственные должности; воинская служба для них должна быть заменена поборами по примеру налога, который Коран налагает на немусульман; а их неравноправие с другими гражданами следует оформить законодательно. Задача же общественных организаций – подтолкнуть ситуацию в правильном направлении, «…  сделав евреям пребывание посреди нас неприятным и неприбыльным (ungemütlich und unrentabel)… ».
Последние слова принадлежали, по свидетельству автора «Первого международного антисемитического конгресса», молодому берлинскому радикалу‑социалисту доктору филологии Эрнсту Генрици. Автор, однако, не указал, что энергичный филолог за год до конгресса уже перешел к практическим действиям по созданию «неприятностей» для евреев: через пять дней после его зажигательной речи, произнесенной в городе Нойштеттине, городская синагога непонятным образом сгорела. После конгресса, однако, Генрици потерпел поражение на выборах в рейхстаг и посвятил себя бурной карьере писателя, путешественника и колонизатора: он пытался основать новые немецкие поселения в Того, участвовал в постройке железных дорог в Венесуэле, работал в Соединенных Штатах как инженер‑механик, занимался сельским хозяйством, публиковал стихи и драмы, был четырежды женат и под конец жизни успел еще написать пламенную статью против еврейки Розы Люксембург, за что привлекался к суду[18].
Еще одной ведущей фигурой конгресса был венгерский аристократ Геза (Виктор) Иштоци – он‑то и написал «Манифест», который сам же и зачитал перед делегатами. На следующий день выступление пришлось повторить – так велик был энтузиазм слушателей. «Слышавшему его однажды трудно не сделаться антисемитом на всю жизнь », – замечал автор «Первого международного антисемитического конгресса». Сорокалетний Иштоци считался опытным государственным деятелем, поскольку давно уже заседал в венгерском парламенте. О еврейском вопросе в Венгрии он беспокоился тоже давно – он сравнивал опасность еврейской «оккупации» с оккупацией турецкой, угрожавшей Венгрии в XVI веке. В 1878 году Берлинский конгресс держав подводил территориальные итоги поражения Оттоманской империи в русско‑турецкой войне – и в связи с этим Иштоци осенила блестящая мысль. Он произнес в парламенте «Речь о Палестине»[19].

* * *

Точное название речи – «Восстановление еврейского государства в Палестине» – полностью отражало ее основную идею. По расчетам Иштоци, еврейское население Венгрии удваивалось каждые тридцать лет: он предсказывал наличие 1,1 миллиона евреев в Венгрии в 1900 году (на самом деле к 1910 году их стало около 470 тысяч[20]). Это было недопустимо – но Берлинский конгресс предоставлял уникальную возможность отторгнуть от ослабевшей Оттоманской империи Палестину и выставить туда всех евреев из Европы. В формальном запросе парламенту Иштоци предложил принять следующую резолюцию:
…что <…> по отношению к еврейскому народу, насильственно изгнанному со своей родной земли восемнадцать веков назад, должна быть восстановлена справедливость; что Палестина, его исконная территория, должна быть расширена под эгидой Блистательной Порты как автономная провинция или восстановлена как независимое Еврейское Государство, тем самым воссоздав еврейский народ, который при нынешних темпах роста сдерживает развитие европейских народов и угрожает христианской цивилизации. 
Под одобрительный смех коллег‑депутатов Иштоци продолжил:
Большинство евреев, кочевников даже сейчас, самых мобильных людей на свете, сможет обратить свое имущество в движимость за сорок восемь часов. Антропология доказала, что никто не обладает такой приспособляемостью, как евреи. Возвращаясь со всех сторон земли, они быстро акклиматизируются на родине своих предков без всякого труда. 
Смехом депутатов инициатива Иштоци и закончилась. Оппонирующий ему оратор выразил надежду, что «…звуки этого литературного упражнения уже угасли без следа или отклика в парламенте », и Иштоци отозвал свой запрос, заявив напоследок: «Пусть будущие поколения засвидетельствуют мою правоту ». И тридцать лет спустя, в 1906 году, с гордостью писал в политическом памфлете:
Мы, антисемиты, не хотим ничего иного по сравнению с сионистами, то есть восстановления, с помощью европейской дипломатии, еврейского государства где угодно, кроме Венгрии, – предпочтительно в Палестине, как я предлагал в моей речи в парламенте 24 июня 1878 года во время Берлинского конгресса. <…> Мы, антисемиты, провозглашаем себя не‑еврейскими сионистами. 
Еще позже Иштоци прямо утверждал, что его речь «дала решительный толчок сионистскому движению ». Однако Теодор Герцль, основатель политического сионизма, никогда не упоминал об Иштоци, хотя родился и до восемнадцати лет жил в Будапеште: его семья переехала в Вену как раз в 1878 году. Там, в Вене, Герцль и прочел опубликованную в 1881 году книгу Евгения Дюринга «Еврейский вопрос как вопрос о расовом характере и о его вредоносном влиянии на существование народов, на нравы и культуру», которая, по его признанию, заставила задуматься о необходимости своего государства для еврейского народа. Неудивительно – ведь бывший доцент откровенно признавался:
Никакая духовная, никакая социальная, никакая политическая система не может, в сущности, переделать евреев во что‑либо иное, чем они есть и всегда были. Поэтому вредные стороны, из которых слагается их национальный характер, можно устранить и истребить только вместе с ними самими[21]. 
Свое главное произведение, книгу «Der Judenstaat», Герцль написал почти через двадцать лет после речи Иштоци, в 1896 году (тогда же вышел и русский перевод[22]). Призывая евреев к массовому переселению в Палестину (хотя допуская и вариант Аргентины), он не преминул заметить, что антисемитизм, элементом которого является «мнимая самооборона », по существу будет содействовать этому исходу. Он предсказывал:
Едва ли потребуется особенно много усилий и трудов, чтобы дать движению разрастись. Это уже антисемиты сделают за нас; достаточно будет, если они сделают столько, сколько сделали до сих пор для того, чтобы среди евреев вызвать охоту к переселению там, где ее до сих пор не было, и усилить ее там, где она уже существует. 
И заключал:
В синагогах будут молиться за успех дела. Но и в церквях также! Это будет освобождение от давления, под которым все страдали. 
Герцль был прав – по крайней мере, в отношении современных ему «просвещенных» антисемитов. Одна из первых восторженных рецензий на «Еврейское государство» появилась в газете Westungarischer Grenzbote  и принадлежала перу видного антисемита Ивана фон Шимони. Как и Иштоци, он в прошлом был членом венгерского парламента и делегатом Дрезденского конгресса – именно он докладывал собравшимся о ритуальном убийстве в Тиса‑Эсларе. Тем не менее Шимони не только расхвалил книгу Герцля, но и счел необходимым выразить свое восхищение лично. Герцль записал в дневнике[19]:
Мой странный последователь, братиславский антисемит Иван фон Шимони, нанес мне визит. Сверхвозбудимый, сверхговорливый старик с удивительной симпатией к евреям. В разговоре он постоянно смешивает толковые соображения и полную чушь, одновременно верит в кровавый навет и в самые разумные современные идеи. Он меня любит! 

* * *

Участники Дрезденского конгресса рассматривали в основном два главных пути очищения Европы от евреев. Один, революционно‑радикальный способ Дюринга и Генрици – «устранить и истребить », – пользовался меньшей популярностью; однако подталкивать массы к борьбе с еврейскими эксплуататорами было необходимо. Здесь могли пригодиться как намеренно спровоцированные акты (например, поджог синагоги в Нойштеттине), так и использование стихийных погромов по образцу происходивших на юге России в 1881 – 1882 годах. Погромы, конечно, плохо согласовывались с развитием цивилизации и просвещения, но, как отмечалось в «Первом международном антисемитическом конгрессе», делегаты понимали, что русский народ «…  должен был много страдать от присутствия на его земле большинства всего еврейского племени и что эти страдания, доведенные до крайней степени, необходимо должны были вызвать народную реакцию ».
С этим мнением согласны были и революционные силы в самой России. Публицист партии «Народная воля» писал тогда в нелегальном издании:
По поводу еврейских погромов многие интересовались ролью, которую мы, социалисты‑революционеры, оставляем за собою при подобных народных расправах. <…> Относиться не только отрицательно, но даже индифферентно к чисто народному движению мы не вправе; мы обязаны выражать общую формулу всех сил, справедливо недовольных и активно протестующих, и сознательно направлять эти силы, удерживая при этом их исходный пункт[23]. 
Как тут еще раз не вспомнить формулу Горенштейна: «антисемит‑погромщик является составной частью революционной массы»… 
Другой путь, современный и цивилизованный, заключался в перемещении всех европейских евреев в Палестину. Формально эта идея Иштоци и его единомышленников совпадала с предложениями Герцля, и разница была лишь в одной, хоть и весьма существенной, детали: сионисты надеялись на добровольное переселение, а не на выдворение евреев под давлением общества и государства. В остальном же крайности сходились, и, по мере распространения благодетельных принципов парламентского представительства, проекты изгнания начинали обретать конструктивные черты даже в консервативной России. Союз русского народа, например, в официальной программе заявлял, что он «…  будет всеми мерами стремиться, чтобы его представители в Государственной думе прежде всего выдвинули вопрос об образовании еврейского государства, о содействии их (евреев) выселению в это государство, каких бы материальных жертв такое выселение ни потребовало от русского народа »[24]. Впрочем, организацией и поддержкой еврейских погромов Союз тоже не брезговал; в результате счет уезжавших из России евреев пошел на сотни тысяч – но отправлялись они главным образом в Америку, а не в Палестину.
Был и третий способ решения еврейского вопроса. Он предлагался социал‑демократами, в большинстве своем отнюдь не антисемитами, последователями Маркса, а не Дюринга. Но и этот вариант по существу предусматривал фактическое уничтожение еврейства путем растворения евреев среди других народов, полную их ассимиляцию – в согласии с «Манифестом Коммунистической партии», утверждавшим, что «рабочие не имеют отечества ». Дословное следование такой идеологической догме порой приводило к анекдотическим эпизодам. В отчете о работе конгресса Второго интернационала (1891), Г.В. Плеханов описывал, как делегат из США товарищ Коган предложил принять заявление в защиту рабочих‑евреев, которые подвергаются нападкам и как социалисты, и как евреи[25]. Конгресс, однако, признал излишним рассмотрение этого вопроса и в особой резолюции «…  высказался не только против антисемитических (противоеврейских), но и против филосемитических подстрекательств (т.е. подстрекательств в пользу евреев и против лиц других вероисповеданий) ». Плеханов, не согласный с резолюцией, ехидно спрашивал в своей статье, почему же тогда конгресс счел нужным специально вступиться за женщин‑работниц: ведь в борьбе за социализм равноправны не только иудей и христианин, но и мужчина и женщина. Но правоверных социал‑демократов это не смущало: по тогдашним правилам марксистской политкорректности разница между полами все еще признавалась существующей, в отличие от религиозных или национальных различий участников рабочего движения.
Наличие наций как таковых марксисты все же отрицать не могли – но и тут евреям не повезло. По заключению социал‑демократических мудрецов, никакой еврейской нации не было в природе. «“Евреи перестали существовать как нация, немыслимая без определенной территории”, – говорит один из самых выдающихся марксистских теоретиков Карл Каутский », – писал другой выдающийся марксист, В.И. Ульянов‑Ленин, в 1903 году и делал вывод: «Совершенно несостоятельная в научном отношении идея об особом еврейском народе реакционна по своему политическому значению »[26].
Ленина можно было понять: практический политик, он заботился в первую очередь о безраздельном контроле над партийной организацией, открыто заявляя: «…  наша партия должна иметь в своем распоряжении все социалистические силы, к какому бы племени они ни принадлежали, каким бы языком они ни говорили »[27]. Поэтому с отдельным «еврейским» социализмом Бунда он боролся отчаянно, попутно нападая и на традиционную культуру – основу еврейства. Он утверждал: «Кто прямо или косвенно ставит лозунг еврейской «национальной культуры», тот (каковы бы ни были его благие намерения) – враг пролетариата, сторонник старого и кастового в еврействе, пособник раввинов и буржуа »[28]. Как именно собираются поступить большевики с врагами пролетариата – притом не только с раввинами и буржуа, – стало ясно уже через несколько лет.

* * *

Таким образом, к началу XX века стремление сделать Европу (и Россию в том числе) свободной от евреев тем или иным способом – от насильственного выселения «в сорок восемь часов» до избавления от еврейства посредством ассимиляции – получило поддержку самых различных общественных течений. Теодор Герцль констатировал[22]: «…  везде дело сводится к одному и тому же требованию, всего характернее выраженному берлинской чернью: “вон жидов!” » Но тогда, во времена расцвета гуманизма, о физическом уничтожении всех евреев поголовно речь еще не заходила. Понадобилась мясорубка Первой мировой войны с ее миллионами жертв, чтобы массовые убийства стали казаться европейцам допустимыми, а порой даже естественными. Озверевшие в ходе войны «революционные массы» нуждались теперь только в вожаках.
А соответствующая идеология была уже готова – деды позаботились о внуках еще в Дрездене в 1882 году. Адольф Гитлер признавался, что в молодости примером антисемита ему послужил венский бургомистр Карл Люгер, основатель австрийской христианско‑социалистической партии и последователь проповедника Адольфа Штеккера, автора восьми тезисов Дрезденского конгресса[29,30]. Так ниточка, протянувшаяся между двумя Адольфами, соединила теорию «Тезисов» с практикой Холокоста. При этом ученики пошли намного дальше учителей, перейдя от европейского к мировому масштабу, – а при таком подходе очищению от евреев подлежала и Палестина. Первый ученик писал[29]:
Сионизм доказывает направо и налево, что если евреям удастся образовать в Палестине самостоятельное государство, то это и будет все, что нужно евреям как нации. Но на деле это только наглая ложь, опять‑таки имеющая целью обмануть глупых «гоев». Еврейское государство в Палестине нужно евреям вовсе не для того, чтобы там действительно жить, а только для того, чтобы создать себе там известную самостоятельную базу, не подчиненную какому бы то ни было контролю других государств, с тем, чтобы оттуда можно было еще более невозбранно продолжать политику мирового мошенничества. 
Социалист Евгений Дюринг, безусловно, присоединился бы к словам национал‑социалиста Гитлера; но главные деятели Дрезденского конгресса – Виктор Иштоци, Иван Шимони, даже Эрнст Генрици – пожалуй, с ним не согласились бы. Антисемиты прекрасной эпохи считали себя почти что апостолами гуманизма. Вряд ли они ожидали, что желание развеять легкое облачко еврейского вопроса, висящего над Европой, в конце концов обернется черным дымом из труб крематория в Освенциме. Но получилось – как всегда в истории. Потому что не бывает антисемитизма «просвещенного», «цивилизованного», «научного» или «умозрительного»: всякая его разновидность рано или поздно оказывается запятнанной кровью.

* * *

А современные антисемиты Дрезденский конгресс не забыли: согласно их новейшим изысканиям, бомбардировка Дрездена союзной авиацией в 1945 году «…носила характер ритуальной мести за проведение в Дрездене Первого всемирного антисемитского конгресса (1882)» [31]. Сам факт появления такого толкования в двадцать первом веке доказывает, что «Дрезденские страсти» Фридриха Горенштейна остаются чтением вполне злободневным – как это ни печально.
Сент‑Луис, 2014 

Цитируемая литература

1. Internationale Congress zur Wahrung nichtjüdischer Interessen zu Dresden // Staatsbürger‑Zeitung. September 1882. Nr. 213. Vom 12. (http://www.europa.clio‑online.de/site/lang__de DE/ItemID__363/mid__11892/40208236/Default.aspx).
2. Антисемитизм в Германии // Еврейская энциклопедия Брокгауза и Ефрона 1906–1913 годов (http://ru.wikisource.org/wiki/ЕЭБЕ/Антисемитизм_в_Германии).
3. Wawrzinek K. Die Entstehung der deutschen Antisemitenpаrteien. 1873–1890 // Historische Studien. 1927. Heft 168. В. (цитируется по Арендт Х. Истоки тоталитаризма, прим. 76; http://www.e‑reading.co.uk/bookreader.php/1017156/Arendt_‑_Istoki_totalitarizma.html).
4. Manifest an die Regierungen und Völker der durch das Judentum gefährdeten christlichen Staaten. Chemnitz, Verlag von Ernst Schmeitzner, 1882.
5. Первый международный антисемитическiй конгрессъ. Chemnitz, Druck und Verlag von Ernst Schmeitzner, 1883.
6. Friedrich Nietzsche (http://en.wikipedia.org/wiki/Friedrich_Nietzsche).
7. Аксаков И.С. Иудаизм как всемирное явление // Русь. 1881. 13 июня (http://ouc.ru/aksakov/iudaizm‑kak‑vsemirnoe‑avlenie.html).
8. Соловьев В.С. Декларация. Цит. по: Короленко В.Г. «Декларация» В.С. Соловьева. К истории еврейского вопроса в русской печати // Русские ведомости. 1909. № 20 (http://www.vehi.net/soloviev/korolenko.html).
9. Горенштейн Ф. Дрезденские страсти. Нью‑Йорк: Слово/Word, 1993.
10. Internationale antijüdische Kongresse (http://de.wikipedia.org/wiki/Internationale_antij%C3%BCdische_Kongresse#cite_note‑4).
11. Тисаэслар // Электронная еврейская энциклопедия (http://www.eleven.co.il/article/14111).
12. Крушеван П.А. Что такое Россия? Путевые заметки. М., Т‑во Кушнерев и Ко., 1896.
13. Шорников И.П. Общественно‑политическая и литературная деятельность П.А. Крушевана. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., Институт российской истории РАН, 2011 (http://www.iriran.ru/files/shornikov.pdf).
14. Из писем Н.С. Соханской (Кохановской) к М.В. Вальховской // Русский архив. 1900. Т. 38. № 1. С.108 – 140.
15. Кудринский Ф.А. Неудачные предприятия народолюбки. К биографии Н.С. Коханской‑Сохановской // Киевская старина. 1900. Октябрь. С. 85–122 (http://kiev.convdocs.org/docs/89/index‑406710.html?page=2).
16. Либерман А. Фридрих Горенштейн. «Дрезденские страсти» // Слово/Word. 2009. № 61 (http://magazines.russ.ru/slovo/2009/61/li32.html).
17. Никифорович Г. Открытие Горенштейна. М.: Время, 2013. С. 131–134 (см. также http://berkovich‑zametki.com/2012/Zametki/Nomer2/Nikiforovich1.php).
18. Ernst Henrici (http://en.wikipedia.org/wiki/Ernst_Henrici).
19. Handler A. An Early Blueprint for Zionism. Gyozo Istoczy’s Political Anti‑Semitism. NY: Columbia University Press, 1989. P. 42–51; 152–158.
20. History of the Jews in Hungary (http://en.wikipedia.org/wiki/History_of_the_Jews_in_Hungary).
21. Дюринг Е. Еврейский вопрос как вопрос о расовом характере и о его вредоносном влиянии на существование народов, на нравы и культуру (http://www.magister.msk.ru/library/politica/during01.htm).
22. Герцль Т. Еврейское государство. СПб., типография М. Стасюлевича, 1896.
23. (http://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=2786881).
24. Народная воля, год второй. 1881. № 6, 23 октября (http://narodnaya‑volya.ru/document/nv8.php).
25. Программа Союза русского народа (http://krotov.info/acts/20/1900/1906anti.html).
26. Плеханов Г.В. Рабочее движение в 1891 году. (http://libelli.ru/works/work1891.htm).
27. Ленин В.И. Положение Бунда в партии // Искра. 1903. № 51. 22 октября (http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=859: polozhenie‑bunda‑v‑partii&catid=46: tom‑8&Itemid=53).
28. Ленин В.И. Мобилизация реакционных сил и наши задачи // Искра. 1903. № 41, 1 июня. Цит. по: Ленин В. О еврейском вопросе в России. Пролетарий», 1924 ( http://elan‑kazak.ru/?q=arhiv/lenin‑n‑o‑evreiskom‑voprose‑v‑rossii‑izd‑vo‑).
29. Ленин В.И. Критические заметки по национальному вопросу // Просвещение. 1913. № 10–12 (http://transformations.russian‑literature.com/node/83).
30. Гитлер А. Моя борьба (http://hedrook.vho.org/library/mk.htm#1‑3).
31. Karl Lueger (http://en.wikipedia.org/wiki/Karl_Lueger).
32. Иванов А. Справочник русского человека. М., 2008 (http://www.e‑reading.mobi/chapter.php/1020142/231/Ivanov_‑_Spravochnik_russkogo_cheloveka.html).